днажды Ришелье уже делал ставку на временщика, причем не заигрывая с ним открыто, — и что получилось? Теперь же ему предлагают ни много ни мало породниться с фаворитом. Как бы колесо Фортуны, повернувшись в очередной раз, не подмяло его под себя…
Ришелье сообщил обо всем Марии Медичи, и та, не раздумывая, приказала ему согласиться. Мария все еще была напутана недавними событиями, несмотря на радушный прием, оказанный ей в столице. Чувствуя, как начинает ломить в затылке, Ришелье написал зятю и велел привезти дочь в Париж, пока ни о чем ей не говоря, якобы для представления ко двору.
Нельзя сказать, что письмо шурина обрадовало господина дю Пон де Курле. После авиньонской ссылки он дал себе зарок: держаться подальше от двора и его интриг. Слава Богу, все остались живы, и для дочки сыскался жених — ее кузен Симон де Виньерон. Правда, он небогат, но и бедствовать им не придется. И вот теперь — пожалуйста, новые хлопоты. И все же после бессонной ночи, проведенной в мучительных раздумьях о судьбе — в конце концов, разве может человек знать, в чем его счастье? — он приказал дочери укладывать дорожные сундуки.
Загнав боль поглубже и стараясь о ней забыть, Ришелье сел в карету и поехал в гостиницу «Три лилии», где остановились его зять и племянница. Они занимали три скромных комнатки в верхнем этаже.
— Сейчас я пришлю к тебе ее, — хмуро сказал дю Пон де Курле после того как они обнялись. — Скажи ей все сам, Арман.
Он вышел. Вскоре по коридору простучали каблучки, зашумели юбки, и дверь распахнулась.
— Дядюшка! — воскликнула Мари-Мадлен. Она подошла, присела и поцеловала ему руку.
— Ну, здравствуй, здравствуй! — Ришелье обнял ее и поцеловал в лоб. — О, да ты теперь просто красавица!
Девушка засмущалась. Они сели в кресла друг против друга. Ришелье любовался племянницей. Конечно, красавицей она не была, но обладала прелестью юности, живым взглядом темных глаз, нежной бархатистой кожей. Расспросив, как они доехали и устроились в столице, Ришелье перешел к делу.
— Ты уже невеста, — сказал он, — и у тебя появился жених.
Девушка порозовела и опустила глаза.
— Через два дня в городской Ратуше будет бал, где я представлю тебя ее величеству, — продолжал Ришелье. — Там ты с ним и познакомишься. Это господин де Комбале, племянник герцога де Люиня.
Мари-Мадлен вскинула на него испуганные глаза, кровь отлила от ее щек.
— Но дядюшка, — пролепетала она, — как же так? Я ведь уже помолвлена с господином де Виньероном!
— Помолвлена, но не обручена, — возразил дядюшка. — Подумай о своем будущем. Ты поживешь в столице, будешь представлена ко двору. Вернуться в свою глушь всегда успеешь.
На глаза девушки навернулись слезы. Она опустила голову, ее плечики начали вздрагивать под наброшенной на них косынкой.
— Дядюшка… Дядюшка… — всхлипывала она. — Ведь я люблю его…
Ришелье встал и подошел к окну. Он был взволнован и хотел скрыть это от племянницы. Она была ему как дочь, и теперь его терзали муки сомнения, ведь он не был уверен, правильно ли поступает.
— Ты не обязана давать согласие, — произнес он изменившимся голосом, отвернувшись к окну. — Ты всего лишь приедешь на бал и познакомишься с господином де Комбале. Я ведь даже не отец тебе, чтобы решать твою судьбу…
Мари-Мадлен перестала плакать и посмотрела на него. Прерывисто вздохнула, как ребенок.
— Дядюшка, скажите, это нужно для вас?
От этих слов у Ришелье подступил комок к горлу. С трудом сдержавшись, он подошел, взял в руки ее похолодевшие пальчики, коснулся щекой влажных локонов.
— Дитя мое, ты должна думать только о себе. Тогда тебе будет легче жить…
Через два дня Ришелье заехал за родственниками в своей карете, чтобы отвезти на бал в Ратушу, который парижские власти устраивали в честь королевы-матери. Мари-Мадлен была бледна; она надела платье, подаренное дядюшкой, и полумаску, чтобы спрятать припухшие от слез глаза и нос. Садясь в экипаж, она шепнула: «Я решила, я согласна», и после всю дорогу молчала.
К Ратуше один за другим подкатывали экипажи, кучера бранились, пытаясь разъехаться в этой толчее. Внутри было шумно и душно, потрескивали факелы, играла музыка, пахло приторными духами и разгоряченным телом. Мари-Мадлен оробела и шла, не поднимая глаз, под руку с дядей, одевшимся в мирское платье; ее отец держался позади. Королева-мать, обмахиваясь веером, с торжествующим видом сидела в креслах, отвечая на приветствия и милостиво принимая уверения в почтении от отцов города.
— Отчего вы так бледны, моя милочка? — спросила она, когда Мари-Мадлен присела перед ней в глубоком реверансе. Бедняжка молчала, не зная, что отвечать.
— Девушкам нужны танцы и комплименты, чтобы вернуть румянец на их прелестные щечки, — развязно сказал невесть откуда взявшийся Люинь. С ним был тихий застенчивый юноша, которого он представил как господина де Комбале. Грянул оркестр, Люинь мигнул племяннику, тот неловко поклонился и пригласил Мари-Мадлен на танец. Она молча подала ему руку. Ришелье следил взглядом за этой странной парой, однако Люинь взял его за локоть и увлек в соседнюю комнату, небольшой кабинет, где его улыбкой встретил нунций Бентивольо.
— Ваша племянница — само очарование, — говорил Люинь. — Я уверен, дети будут счастливы вместе.
Войдя в кабинет, он плотно закрыл двери и извлек из-за пазухи свернутую трубкой бумагу.
— Его величество подписал представление на вас о кардинальском сане, — сказал он, издали показывая бумагу Ришелье, — и господин нунций согласился лично ходатайствовать о вас перед святым отцом.
Ришелье с Бентивольо обменялись учтивыми поклонами.
— Надеюсь, — продолжал Люинь, — все недоразумения улажены, и отныне мы станем добрыми друзьями.
Ришелье понял, что его более не задерживают, и пошел к выходу. Нунций направился было за ним, но Люинь остановил его:
— Одну минуту, монсеньер!
Когда они остались одни, Люинь снова плотно прикрыл двери и сказал небрежным тоном:
— Я бы просил вас, как бы это сказать… не проявлять излишней настойчивости со святым отцом. Все мы должны уважать его волю. Если он сочтет епископа Люсонского достойным кардинальского сана — так тому и быть, а если не сочтет… Так, пожалуй, и еще лучше, а?
Бентивольо понимающе кивнул.
В конце декабря Люинь, находившийся с королем в Кале, был разбужен грохотом пушечной пальбы. Ошарашенный спросонья, он сел на постели, моргая глазами. Двери распахнулись, и в спальню влетел счастливый Людовик с письмом в руке:
— На, читай!
Встревоженный Люинь несколько раз пробежал письмо глазами, потом улыбнулся:
— Так вот почему столько шума, сир?
— Я бы желал, чтобы он был еще громче! — воскликнул Людовик. — Вставай, собирайся, поехали, я хочу его видеть!
Не прошло и часа, а два всадника уже скакали по дороге в Париж, за ними едва поспевала охрана. Проведя два дня в седле, Людовик примчался в Лувр, побежал на половину королевы, наскоро обнял жену и поспешил в покои герцогини де Люинь. В люльке сладко посапывал младенец. Король бережно взял его на руки и нежно поцеловал. Малыш раскрыл глазенки.
— Сын, у тебя сын! — любовно произнес Людовик, обращаясь к Люиню, но не отрывая взгляда от кукольного личика. — Я тоже буду ему отцом — крестным.
Празднества по случаю рождения Луи-Шарля д’Альбера, герцога де Люиня, продолжались несколько дней. Из крестной купели его приняли король и королева.
А одиннадцатого января из Рима пришло письмо: Папа возвел в кардинальский сан архиепископа Тулузского.
— Вы слышали? Гугеноты захватили Прива! — с порога объявила Антуанетта дю Верне. Несколько пар женских глаз непонимающе уставились на нее.
— Нет, каковы! — Антуанетта не могла сдержать возбуждения и расхаживала по комнате, взмахивая руками. — Мало того, что они не выполняют приказов короля и действуют точно ему назло, так теперь их маркиз де Шатильон отбил Прива у герцога де Монморанси! Хорошо еще, что Кадене удалось уладить все дела в Лондоне, а то бы и английский король высадился нам на голову! Говорят, король сделает Кадене герцогом.
— Да, он теперь будет герцог де Шон, — вставила Анна Австрийская, гордая своей осведомленностью.
— Да полно тебе, Антуанетта, — состроила гримаску Мари де Люинь, — неужели тебе не наскучили эти разговоры о политике! Я, например, сыта ими по горло.
— Ах, Боже мой, Мари, как же ты не понимаешь! Ведь это война! Мужчины снова отправятся драться, и что с нами будет?
— В самом деле, — приподнялась на подушках принцесса де Конти. — Черт, как это все некстати! Мой Бассомпьер не успеет на мне жениться!
Женщины дружно рассмеялись.
— Неужели вы думаете, что Бассомпьер способен жениться? — весело воскликнула Мари. — Если бы он женился на всех своих возлюбленных, у него бы уже был гарем, как у турецкого султана!
— Милая моя, — возразила ей принцесса де Конти с видом превосходства, — мы с вами, слава Создателю, живем в христианском государстве, где мужчина может жениться только на одной женщине — той, которая больше всех этого захочет.
— Отчего же ваш брат до сих пор не женился? — не отставала Мари. — Неужели ни одна женщина не захотела заполучить себе это сокровище?
— Мало хотеть, надо иметь голову на плечах, — пожала плечами принцесса. — Взять хотя бы эту старую дуру маршальшу де Фервак. Едва Клод пообещал на ней жениться, как она уж и растаяла: ни в чем не могла ему отказать, оплачивала все его долги, а под конец сделала своим наследником. Спрашивается, зачем ему было держать свое слово, когда он и так имел все, что хотел? Вот он и отправил ее бренное тело с нарочным на кладбище, заполучив двести тысяч звонких экю!
— Боже мой, какая гнусность! — содрогнулась Анна Австрийская. — Король так ценит герцога де Шевреза, а он, оказывается, низкий человек!
— Он умен, хорош собой, отважен и нравится женщинам, — спокойно продолжала принцесса де Конти. — Многие предпочитают его своим мужьям.
— Было бы забавно поступить с ним так же, как он с госпожой де Фервак, — лукаво сказала Мари.