Тем временем на сцене после танца нимф, среди которых выделялись герцогиня де Шеврез и юная принцесса Генриетта-Мария, остались вдвоем Анна Австрийская и Анри де Монморанси. Публика затаила дыхание: сердечная склонность молодого красавца-герцога была всем известна. Опустившись на одно колено и преданно глядя на королеву, которая стояла к нему вполоборота, изображая неприступность, Монморанси стал прочувствованно декламировать стихи:
— Богиня! У твоих я ног.
Надеждой робкой замираю.
Тебя один достоин бог,
И все ж любви твоей алкаю.
О, если б на единый миг
Я на его небесном троне
Воссел, его принявши лик,
В его пурпуре и короне!..
Людовик вскочил так резко, что все вздрогнули. Сидевшая рядом Мария Медичи испуганно прижала руку к груди, Монморанси, оторопев, замер на коленях, Анна побледнела и задрожала. Наступила звенящая тишина. Она длилась всего мгновение, но была такой томительной, что все мысленно молили ее разрешиться хоть чем-нибудь. Наконец, король, натянутый, как струна, быстрыми шагами вышел из зала сквозь расступившуюся толпу. Занавес опустили.
— Да, с мужем королеве не повезло, — процедил сквозь зубы Джордж.
Впереди заливались лаем собаки. Людовик пригнулся к самой шее коня, однако шляпу все же сорвало веткой. С треском проломившись сквозь кусты, он выбрался из леса и, наконец, увидел зайца, который петлял по полю, совсем недавно покрывшемуся нежной ярко-зеленой травкой. Пришпорив коня, Людовик устремился за ним. Позади слышался топот копыт, тяжелое дыхание. Один из спутников короля остановился, чтобы подобрать его шляпу.
Беляк добежал до речки, скакнул вправо, влево, высоко вскидывая задом, затем отчаянно плюхнулся в воду и поплыл. Гончие метались по берегу, поскуливая и поджимая лапы. Людовик с разгона пустил коня в реку. Еще чуть-чуть, и зайцу не уйти. Сзади раздалось короткое ржание, потом тяжелый плеск, вскрик… По воде молотили руками, доносились гортанные звуки — кто-то захлебывался. Людовик обернулся:
— Туара!
Гвардейский капитан, видимо, неудачно свалился с лошади: нога застряла в стремени, и теперь его голова с судорожно разинутым ртом то появлялась над водой, то исчезала. Людовик спрыгнул с седла — и с головой ушел под воду. Инстинктивно вскинул руки вверх, уцепился за сбрую, но конь, рванувшись, поплыл, пальцы соскользнули с подпруги. Людовик барахтался изо всех сил, намокшая одежда тянула его книзу. Тем временем Туара высвободился и пришел на помощь королю. Изрядно нахлебавшись воды, оба, наконец, добрались до берега и на четвереньках выползли на траву. Кони уже стояли там, отряхиваясь, и сверху вниз глядели на хрипящих и кашляющих хозяев.
— Все, учусь плавать! — сказал Людовик, отдышавшись.
— Неплохая мысль, сир, — отозвался Туара. — Хотя надеюсь, вам не придется воспользоваться этим умением с той же целью, что и герцогу де Субизу.
Они рассмеялись.
Однако их уже здорово пробирал холод, и зубы выстукивали дробь, которую невозможно было унять. По счастью, их спутники кое-как перебрались через реку и накинули им на плечи свои плащи. Нужно было срочно где-то обогреться и обсушиться. Высланный вперед егерь вернулся, радостно крича: он обнаружил лачугу дровосека.
Высокие сапоги Людовика промокли, их невозможно было снять: пришлось разрезать голенище ножом. Пока охотники суетились вокруг короля, дровосек с женой в страхе наблюдали за этой картиной, стоя в дверях. Сам король! У них в доме?
— Ваше величество, — срывающимся от робости голосом проговорил дровосек, низко кланяясь, — мы люди простые, не знаем, как вас принимать, куда посадить, чем угостить! Уж какая наша еда — хлеб да вода!
— Предоставьте это королю! — весело сказал Людовик, улыбаясь. Через несколько минут он, в деревянных башмаках на босу ногу, в одной рубашке и штанах, жарил на вертеле добытых с утра зайцев, попутно давая хозяйке советы, как приготовить мясо, чтобы оно оставалось мягким и нежным. Подкрепившись и обсушившись, охотники поскакали обратно в Париж. В Лувре Людовик переоделся и пошел на Совет.
Все это время Ришелье был поглощен финансовыми заботами: новое положение требовало иных расходов. Однако о делах государства он тоже не забывал. Положение же этих дел не могло не вызывать тревоги: король целыми днями пропадал на охоте, и по сути вся власть в стране сосредоточилась в руках старого канцлера Силлери да его сына Пюизье, ведавшего иностранными делами. Новый сюринтендант финансов Ла Вьевиль плясал под их дудку, они диктовали свою волю коннетаблю и фактически забрали большую власть, чем в свое время Люинь. При этом Ришелье не мог не видеть, что их политика во всех областях сводится к латанию дыр на старом, негодном платье, вместо того чтобы пошить новое.
Главный королевский министр был решительно настроен против войны с гугенотами, и Ришелье приложил немало усилий, стремясь вернуть из Италии Конде, чтобы они с Силлери сгрызли друг друга. Конде вернулся, но в Париж не приехал — остался в своей вотчине Берри.
Попытки исподволь вызвать опалу главных министров успеха не имели: ни один человек не мог утратить благоволение Людовика постепенно, король либо принимал его таким, каков он есть, либо отвергал совсем. Ришелье понял эту особенность монарха: значит, падение Силлери будет сокрушительным — и необратимым. Понял он также и то, что Людовик, ревниво относясь к своей роли вершителя судеб страны, нуждался в советчике, в человеке, который нес бы на себе тяжкое бремя государственных дел, не посягая при этом на статус первого лица в королевстве. Остававшееся свободным место рядом с королем зияло пустотой: несмотря на добрые отношения, Мария Медичи на него претендовать не могла. «Хоть бы фаворита себе завел, что ли», — все чаще думали придворные, когда король вновь уносился в леса, поражая всех своей неутомимостью. Чтобы не возвращаться каждый раз в Париж, он велел построить для себя небольшой охотничий домик близ городка Версаль, к юго-западу от столицы. В долгожданные фавориты поспешили записать Туара, но король вовсе не стремился провести этого бедного дворянина из Лангедока, стоявшего во главе клана из восьми столь же нищих, но энергичных братьев, путем Люиня. Небольшие совещания, которые он порой проводил с товарищами по охоте, не заменяли ему заседаний государственного совета.
В октябре неожиданно разразился новый скандал. Вдова коннетабля де Монморанси, бывшая статс-дама Анны Австрийской, потребовала предоставить ей должность обер-гофмейстерины, на которую, по ее мнению, имела полное право. Пока был жив Люинь, она не смела претендовать на это место, занимаемое его женой, и удалилась от двора. Но теперь, почувствовав, что шансы Мари не слишком высоки, перешла в наступление. Людовик, по своему обыкновению, созвал Совет и передал сложный вопрос на рассмотрение законникам. Анна Австрийская предавалась отчаянию, Мари наседала на Шевреза, чтобы тот «сделал что-нибудь», весь двор заключал пари и делал ставки. Совершенно неожиданно для всех, королева-мать встала на сторону опальной герцогини. Кончилось все тем, что Людовик принял соломоново решение: сделал Шевреза обер-камергером, а должность обер-гофмейстерины попросту отменил. Возможно, это была мелкая месть: король не забыл мартовского балета и того, какие стихи читал со сцены молодой Анри де Монморанси.
К концу года жалобы на Силлери и Пюизье, наконец, достигли королевских ушей. Ришелье засыпал Людовика посланиями, обличая беззубую внешнюю политику, непротивление Испании, открыто нарушающей договор о Вальтелине. Он взывал к памяти покойного короля Генриха, радевшего о величии Франции. Честь, достоинство, величие, гордость — эти слова всегда находили у Людовика самый живой отклик. Со своей стороны, министр финансов Ла Вьевиль, по наущению кардинала, обращал внимание короля на то, что весьма значительные суммы не доходят до казны, оседая в карманах государственного секретаря. Первого января Людовик потребовал у Силлери королевские Печати. Тот принес ларчик, однако среди печатей не хватало трех — Франции, Наварры и Дофине, которыми скреплялись государственные договоры. Слушая путаные объяснения канцлера и представляя себе, сколько денег он присвоил на заключении важных сделок, король пришел в бешенство. На следующий же день Силлери со всеми своими родственниками покинул Париж, а Людовик заявил, что отныне сам будет входить во все дела. Мария Медичи тотчас предложила ему помощника, в чьей честности, бескорыстии и преданности интересам государства нет никаких сомнений. На это король возразил, что уверен в лояльности кардинала, однако почему бы сему доброму прелату не съездить в Рим, чтобы, например, научиться смирять свою гордыню и подавлять страсть к господству?
Упрямая мать и унаследовавший от нее это качество сын в очередной раз столкнулись лбами. Первым министром стал маркиз де Ла Вьевиль. Мария Медичи подступила к нему, требуя употребить свое влияние, чтобы ввести Ришелье в королевский Совет.
— Сударыня! — в ужасе воскликнул Ла Вьевиль. — Вы требуете от меня того, что непременно меня погубит! Как бы вашему величеству не пришлось однажды раскаяться, что вы способствовали возвышению человека, которого еще не знаете.
В ответ королева заперлась в Люксембургском дворце и нарочито не появлялась при дворе, якобы наблюдая за завершением работ в Большой галерее. Зная нрав королевы-матери, придворные забеспокоились. В воздухе запахло грозой. Ла Вьевиль робко предложил королю уделить-таки кардиналу место за столом совета — где-нибудь с краешку. Допустим, поручить ему разбирать депеши. Получив такое предложение, Ришелье немедленно его отклонил, сославшись на слабое здоровье, не позволявшее ему занять столь «ответственный» пост. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: кардинал страдал лишь от уязвленной гордости. Борьба самолюбий продолжалась.
В апреле двор переехал в Компьень. Рано утром Людовик вошел в спальню матери, которая только что проснулась. При виде сына она приняла обиженное выражение, но краем глаза внимательно следила за ним. Справившись, хорошо ли она спала, Людовик подошел к окну и рассеянно побарабанил пальцами по стеклу. Над наполненным водой рвом, окружавшим замок, лежала тонкая пелена тума