озникли серьезные разногласия. Чтобы не восстанавливать против себя святош, возглавляемых королевой-матерью, а заодно заручиться дополнительной гарантией безопасности для Франции, Ришелье зимой 1628 года отправил в Мадрид Пьера де Берюля для переговоров с первым министром Оливаресом о заключении военного союза. Как говорил кардинал, неискренний союзник лучше открытого врага. Берюлю удалось переиграть на дипломатическом поле Петера Пауля Рубенса, на время забросившего кисти, чтобы добиться союза между Испанией и Англией. Удачливого дипломата встретили на родине кардинальской шапкой.
В марте мятежные ларошельцы отправили в Лондон посольство, прося Карла I о заступничестве. Французские подданные жаловались на своего государя, который не выполнил условий заключенного договора, не разрушив форт Сен-Луи. С этого момента высадки английского десанта ждали со дня на день.
Большой зал герцогского дворца в Нанси был огромен. В пляшущем свете сотен факелов вспыхивали тисненые золотом кожи, которыми были увешаны стены. Напротив входа соорудили помост, покрытый драгоценными тканями. На нем в креслах восседали придворные дамы; в центре — Николь, супруга герцога Лотарингского, и герцогиня де Шеврез, в честь которой и устраивался праздник. Герцог де Шеврез происходил из Лотарингского дома, поэтому его жену принимали здесь как родственницу и дорогую гостью.
Мари была ослепительна: ее вьющиеся белокурые волосы рассыпались по прелестно округлым плечам, большие выразительные глаза томно смотрели из-под длинных ресниц, а свежие губы сложились в загадочную улыбку искушенной женщины. Она физически ощущала устремленные на нее взгляды, но это не смущало ее, а лишь наполняло уверенностью в себе. Рядом с ней миловидная, но не блещущая красотой Николь выглядела совершенной простушкой, несмотря на крупный жемчуг в темно-русых волосах, в ушах и на шее. Карие глаза с короткими ресницами глуповато глядели из-под тонких, выщипанных бровей, а нос казался массивнее из-за соседства с маленьким ртом. Правда, подбородок с небольшой ямочкой придавал ее лицу некоторую пикантность.
Затрубили рога, двери зала широко распахнулись, и в них въехал на колеснице Карл Лотарингский, окруженный трубачами, лютнистами и факельщиками. На нем была античная туника и сандалии. Позади следовали принцы и вельможи, наряженные богами. Сделав круг почета по залу, Карл сошел на землю. Поприветствовав зрителей, он затрубил в рог, висевший у него на поясе. Ему откликнулся соперник в маске. Дамы зашушукались, строя предположения о том, кто бы это мог быть. Поединщики вышли на середину круга и встали друг против друга, чуть нагнувшись и напружинив ноги, готовые ринуться вперед. По знаку герольда, они схватились врукопашную, силясь повалить друг друга на землю. На высоком лбу Карла, перечеркнутом глубокой продольной складкой между бровей, набухла голубая жилка. Поднатужившись, он крякнул, ловкой подсечкой сбил противника с ног, навалился и прижал его плечи к земле. Зрители завопили. Герцог встал, тяжело дыша, и помог подняться сопернику. Снова приложил рог к губам… После третьего боя желающих больше не нашлось, и герцог был признан абсолютным победителем турнира. Под рукоплескания собравшихся он медленно поднялся по ступеням помоста и опустился на одно колено перед герцогиней де Шеврез, которая торжественно вручила ему награду — осыпанную драгоценными камнями шпагу. Пользуясь правом победителя, Карл расцеловал ее в обе щеки, и Николь почувствовала укол ревности.
Праздник продолжался: рыцари состязались в точности метания кинжалов. Придворный художник Жак Калло делал быстрые наброски с натуры, чтобы потом изготовить гравюры, иллюстрирующие великолепное зрелище. Портрет герцогини де Шеврез был приготовлен заранее. Спустя пару дней Калло преподнес Мари свежий оттиск, на котором она была изображена в виде Дианы-охотницы рядом с королевским оленем, со стрелой в одной руке и рогом в другой. «Вы, сударыня, прославившись на всю Францию блеском своих совершенств, явились принять то же суждение от наших глаз, наших голосов и наших сердец, — гласила подпись под портретом. — Мы признаем, о прекрасная принцесса, что Лотарингия никогда не видала такой красоты, тем более славной, что она произросла не на чужбине».
Приближался Великий пост, и турниры сменялись охотой, охота — балами; придворные торопились навеселиться перед долгим воздержанием. Мари мелькала и тут, и там, и почти всегда рядом с ней оказывался молодой «герцог печального образа», не сводивший с нее своих темных глаз навыкате под дугообразными, точно удивленными бровями. Мари смеялась, запрокидывая голову, и подгоняла коня, или устремлялась в круговерть танца. И все же ей не было по-настоящему весело. Она поняла, как же ей хочется туда — в Париж, в Фонтенбло, на худой конец, в Лондон… Здесь совершенно не с кем поговорить, эти надутые лотарингские дамы не заменят ей общества Анны Австрийской и всего их кружка, а герцог, хоть он и ловок и силен, все же еще слишком молод и неопытен — не чета Бассомпьеру или ее дорогому Холланду, и уж тем более милорду Бэкингему… Ах, Париж! Но дорога туда закрыта красной сутаной ненавистного кардинала. Ничего, и на него найдется управа! Из ворот особняка герцогини один за другим выезжали гонцы, пуская лошадей галопом по дорогам Лотарингии, — в Пьемонт к герцогу Савойскому, в Севенны к Рогану, в Прованс к графу де Суассону…
Всадник проскакал в ворота Дофина, бросил взмыленного коня во дворе и, гремя шпорами, поднялся на крыльцо. Услышав пароль, швейцарцы разняли копья, и гонец, торопясь, взбежал по лестнице.
Король совещался с Ришелье.
— Плохие новости, ваше величество! — с порога выложил вестник. — Супруга его высочества, герцогиня Орлеанская, скончалась родами.
— А ребенок, ребенок? — нетерпеливо нарушил Людовик его скорбное молчание.
— Девочка жива.
— Девочка! — ликующе воскликнул король, и лицо его озарилось улыбкой. — Слава создателю, девочка!
— Это, безусловно, тяжелая утрата, — заговорил Ришелье. Даже ему нескрываемая радость короля показалась неприличной. — Его высочество вправе ожидать от нас участия и поддержки.
— Да-да, конечно, — опомнился Людовик. — Так молода, так красива… Я сам сообщу королеве-матери.
Он поспешно вышел; у него даже веко задергалось от усилия подавить улыбку. Душа так и пела: «Не мальчик! Девочка! Девочка!»
…Королева-мать оказалась тактичней своего старшего сына: она выждала несколько дней, прежде чем заговорить с Гастоном о новых матримониальных планах. Внезапно овдовевший герцог Орлеанский тяжело переживал утрату: сам того не ожидая, он всей душой полюбил жену, умницу и красавицу, и теперь не представлял без нее жизни. Порой его даже мучило раскаяние; если бы он тогда не противился женитьбе, многих трагических событий удалось бы избежать. Но Гастон тотчас гнал от себя такие мысли. Ему и самому хотелось куда-нибудь убежать, скрыться, оказаться там, где ничто не напоминало бы ему о прошлом.
Принц с Бассомпьером шли через залы дворца Фонтенбло, занятые серьезным разговором о предстоящей войне с Англией. Их путь лежал через зал Генриха IV. Тут-то Гастона и подстерегла Мария Медичи.
— Сын мой, мне необходимо с вами поговорить, — королева выплыла на середину комнаты, загородив своими юбками проход.
— Я охотно выслушаю вас, матушка, но сейчас у меня важный разговор с господином маршалом, — с досадой проговорил Гастон и попытался проскользнуть к двери.
— Я вас надолго не задержу. Вы тоже можете остаться, господин де Бассомпьер, — милостиво разрешила Мария.
Гастон вздохнул.
— Я понимаю вашу скорбь и разделяю ее, — начала королева, — но вы должны подумать о будущем. Я уверена, что Мари, которая сейчас смотрит на нас с небес, желает вам счастья, так же, как и я. — Она возвела глаза к потолку и быстро перекрестилась. — Вы должны снова жениться.
Гастон скривился и сделал нетерпеливый жест рукой.
— Матушка, не говорите мне об этом! Рана еще слишком свежа, не растравляйте ее каленым железом!
— Сын мой! — Мария возвысила голос и выставила руку ладонью вперед. — Вы уже не мальчик и должны думать не только о себе. Подумайте о вашей новорожденной дочери, о вашем брате, об интересах государства, наконец!
Королева встала возле внушительного мраморного камина, полка которого была увенчана бюстом ее покойного супруга. Таким образом, она говорила как бы от лица их обоих. Но надменная, самодовольная мина королевы настолько не сочеталась с ироничной улыбкой насмешника-короля, что Бассомпьер с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.
— Хорошо, мы поговорим об этом позже! — Гастон снова попытался улизнуть.
— Зачем же откладывать? Вам надо только сделать выбор, а остальное я беру на себя!
Поняв, что ему так просто не отделаться, принц решил выказать смирение и выиграть время.
Обрадованная мать разложила перед ним портреты невест и принялась зачитывать довольно длинный список возможных партий.
При каждом новом имени Гастон морщился и жестом обрывал перечисление всевозможных достоинств девиц и молодых вдов, которые могли бы составить его счастие, — в основном благодаря своему приданому. Исчерпав возможности Франции, королева перебралась в Италию.
— И наконец, — при слове «наконец» Гастон воспрянул духом, — есть две девушки в Тоскане. Одна из них очень хороша собой, но как будто уже обещана герцогу Пармскому. Другая же не так красива, но приданое за обеими одинаковое.
— Ах, эта! Говорят, она сущее чудовище, а другая весьма недурна.
Гастон повертел в руках портрет.
— Если бы я захотел жениться — от чего я весьма далек, — поспешно предупредил он, — то на девушке из вашего рода, матушка, именно на этой. Но я ни о чем таком не думаю! — осадил он просиявшую королеву.
— Всему свое время, сын мой! — примирительно сказала она. — Боль уляжется, и… На все воля Божья; быть может, вы станете королем…
— Вот поэтому я и хочу заняться настоящим делом! — перешел в наступление Гастон. — Почему мне не доверяют командовать войсками?