Людовик вскочил с места.
— Вот как? — воскликнул он, закипая от бешенства. — Ваш король в нарушение брачного договора изгоняет из страны французскую свиту моей сестры Генриетты, не допускает в ее окружение статс-даму, которая ничем пред ним не провинилась, и при этом хочет, чтобы я взял ко двору другую, которую знаю слишком хорошо и которая всегда вносила смуту в мой дом!
Ришелье негромко кашлянул в кулак. Король опомнился.
— Ступайте! — сказал он послу так же резко, но уже тоном ниже. — Видит Бог, я не хочу войны, но не потерплю несправедливости!
Через два дня английская эскадра скрылась за горизонтом. Жители Ла-Рошели, встречавшие ее колокольным звоном, теперь провожали ее понурыми взглядами. Выбора не оставалось: город снова послал депутацию к королю — на сей раз французскому.
Ришелье насмешливо смотрел на дюжину изможденных людей с ввалившимися щеками землистого цвета и потухшим взглядом, скучившихся у входа. Они надели свои лучшие костюмы, но едва держались на ногах. Старший сделал два шага вперед и достал свиток бумаги.
— Мы просим короля о заключении мира, — глухо выговорил он, — и вот наши условия…
— Ваши условия? — перебил Ришелье, издав сухой смешок. — Вы, видно, плохо представляете себе положение дел. Единственное, о чем вы можете просить государя — это прощение, которого пока не заслужили. — Депутаты молча переминались с ноги на ногу, глядя в пол. — Полная капитуляция, и никаких условий!
Старший неуверенно оглянулся на своих.
— Вы, вероятно, все еще надеетесь на заступничество английского короля? — издевательским тоном продолжал кардинал. — Вот, не угодно ли взглянуть?
Он подошел к окну, раскрыл обе створки и жестом пригласил депутатов подойти ближе. В окно было видно, как послы от англичан шли гуськом по тропинке вслед за мушкетером, провожавшим их к королю.
Увиденное произвело впечатление.
— Ваш государь милостив, — сказал Ришелье, сделав ударение на «ваш». — Я уверен, что он дарует вам жизнь, имущество и свободу вероисповедания. Ступайте же и возвращайтесь с договором о капитуляции.
Депутаты ушли. Никто не распорядился их накормить.
Двадцать девятого октября, более чем через год после начала осады, Ришелье торжественно въехал в Ла-Рошель, восседая на коне в сутане поверх доспехов. Выражение торжества быстро сошло с его лица, когда он миновал несколько пустынных улиц, по краям которых лежали ссохшиеся трупы, а сквозь булыжную мостовую пробивалась трава. Зеленые ставни белокаменных домов с портиками и галереями были закрыты, точно глаза покойников; надписи на французском, латыни и греческом — нравственные заповеди протестантов — словно заключали в себе укор. Небольшие статуи святых, установленные на старых деревянных домах, украшенных резьбой, смотрели отрешенно, будто, кроме них, в городе не осталось вообще никого. Распорядившись убрать мертвецов и навести порядок, кардинал проследовал в Ратушу.
Жан Гитон медленно вошел в Большой зал Совета и, увидев за столом Ришелье, тяжело опустился на одно колено, склонив голову. Знаменитый кинжал все еще лежал на своем месте.
— Его величество дарует прощение всем мятежникам, кроме вас, — заговорил Ришелье после продолжительного молчания. — Вам надлежит немедленно покинуть город, и вы не сможете поступить на королевскую службу.
Гитон молчал.
— Куда вы намереваетесь отправиться? — спросил кардинал. — Вероятно, вновь обратитесь к своему заморскому господину?
— Я думаю, что лучше иметь господином короля, который сумел взять Ла-Рошель, чем короля, который не сумел ее защитить, — хрипло произнес Гитон.
…В День Всех Святых в Ла-Рошель вступил сам король. Ришелье ехал на полкорпуса позади. Солдаты, выстроившись вдоль улиц, бросали вверх шляпы и кричали: «Да здравствует король! Да здравствует великий кардинал!» Ришелье сам отслужил мессу в соборе Святой Маргариты: король распорядился восстановить в Ла-Рошели отправление католического культа. После службы, прошедшей необычайно торжественно, Людовик подошел к отцу Жозефу, скромно стоявшему в сторонке, и предложил ему стать епископом Ла-Рошели, но капуцин отказался от епископской митры и риз, сказав, что и в своей грубой рясе сможет служить Господу и своему королю.
На следующий день, выехав в город, Ришелье был удивлен и возмущен, увидев, что рабочие, вооружившись кирками, ломают крепостные стены.
— Кто разрешил? Немедленно прекратить! — закричал он, срываясь на визг и трясясь всем телом.
— Ваше преосвященство, осмелюсь доложить, это распоряжение его величества, — лепетал подрядчик, дрожа и обливаясь потом.
— Остановить работы вплоть до дальнейших распоряжений! — приказал кардинал и поскакал к резиденции короля.
Там, собрав всю свою волю в кулак, он принялся в сдержанных выражениях объяснять королю, что, поскольку мятеж подавлен, и принимая во внимание стратегическое положение Ла-Рошели, было бы неразумно… Людовик созвал совет. Через полчаса Ришелье, бледный как полотно, вихрем вылетел из зала. Папский нунций тщетно прождал его два часа, так и не получив аудиенции. Королевский приказ был подтвержден: стены Ла-Рошели сровнять с землей.
Людовик распустил армию и вернулся в Париж. Там к нему сразу подступили многочисленные ходатаи за герцогиню де Шеврез, умолявшие вернуть ее ко двору. О том же писал ему и Карл Лотарингский. Король обрывал все подобные разговоры, но каково же было его удивление, когда просьбу Карла поддержал… Ришелье. Все объяснялось очень просто: назревал конфликт с Испанией, и лучше было бы иметь герцога Лотарингского среди своих союзников. Умер герцог Мантуанский, завещав свой престол Карлу де Неверу, родственнику французского короля. Однако Карл Эммануил Савойский оспорил его права, договорившись с королем Испании о разделе герцогства. Карл де Невер взывал о помощи к Папе, Венеции и Людовику, но до недавних пор французский король был связан осадой Ла-Рошели. И вот теперь он мог выступить в роли защитника законных прав и справедливости. Недаром же его прозвали Людовиком Справедливым! А герцогиня де Шеврез… Пусть вернется. Нет, не в Париж, разумеется, в Дампьер. Ну, скажем, в виде благодарности ее мужу за беспорочную службу… Пусть будет у нас на глазах.
Весть о возвращении герцогини немедленно облетела весь двор. Анна Австрийская не скрывала своей радости.
— Герцогиню вернули, чтобы дать королеве шанс произвести на свет ребенка, — процедил сквозь зубы Гастон своему другу Маршевилю.
Они спускались по лестнице; герцог закутался в темный плащ и надвинул шляпу на лоб. У ворот его ждала наемная карета. Гастон сел в нее с таинственным видом, запретив Маршевилю себя сопровождать и взяв с него слово, что он никому не расскажет о его отлучке.
Часть третья ВЕЛИКИЙ КАРДИНАЛ
Глава 1 ЛЮБОВЬ И ДОЛГ
Снегу навалило столько, что еле видная тропинка растворялась под толщей сугробов. Приходилось слезать с коня и вести его в поводу, вспахивая снег, набивавшийся в сапоги. Равнодушная луна висела на густо-синем небе, точно начищенный серебряный экю, алмазной россыпью сверкали звезды. Все вокруг словно оцепенело: деревья, вцепившиеся в каменистые склоны, растопырили голые ветви, ели замерли, держа на весу тяжелые лапы, снег светился мертвенной белизной. Ни шороха, ни звука. Только тяжелое дыхание людей и лошадей нарушало тишину.
Людовик остановился и распахнул плащ. Вспотевшее тело тотчас пробрало холодом. Не хватало еще подхватить простуду! Он снова закутался и в который уже раз спросил проводника, указывая вперед:
— Кьомонте?
— Кьомонте, Кьомонте! — закивал тот.
Как он мог различать здесь дорогу, среди совершенно одинаковых сугробов и кустов? Но выхода не было: придется поверить ему на слово.
Плащ отяжелел и покрылся по нижнему краю корочкой льда. Шпага цеплялась за снег, мешая идти. Два мушкетера, сопровождавшие короля, валились с ног от усталости: они были в пути уже пятый час. Проводник шел и шел вперед, как заведенный. Наконец, тропа стала тверже и шире, можно было снова сесть в седло. Через четверть часа вдали заблистали теплые огоньки, и неожиданно рядом осипший голос окликнул:
— Стой! Кто идет?
Приезд короля всех удивил, но никого не разбудил: когда скрипнула дверь, Ришелье, Бассомпьер и Креки, склонившись над столом, составляли план завтрашней атаки. Громыхая сапогами, Людовик с заиндевевшими усами и бородкой прошел прямо к огню.
— А я к вам как снег на голову, — пошутил он.
Ришелье сам отправил в ставку короля письмо, сообщая, что к наступлению все готово, но, конечно, не мог даже предположить, что Людовик примчится сюда среди ночи. Обогревшись, король изучил составленный маршалами план, внес кое-какие изменения и весело сказал:
— Что ж, значит, завтра выступаем!
— Уже сегодня, — поправил его Бассомпьер, указав в окно на занимавшийся рассвет.
Французские полки лавиной скатились с гор, смели баррикады, возведенные савойцами на подступах к Сузе, и захватили крепость. Самому герцогу Савойскому и его сыну, принцу Пьемонта, пришлось бежать. Не успев захватить родственников в плен, Людовик устроился в Сузе ждать от них парламентеров.
Ждать пришлось недолго: Виктор-Амедей Пьемонтский явился сам. Вместе с ним приехала его жена — сестра Людовика Кристина. Они не виделись десять лет, но Людовик без труда узнал в расцветшей и слегка располневшей женщине четырнадцатилетнюю девочку, которую сам вел под венец. Они стояли, держась за руки, и улыбались, глядя друг на друга. Потом Кристина начала расспрашивать о новостях, о семье, о здоровье матушки и Гастона, пишет ли Генриетта — как будто и не было войны, а старший брат просто заехал к ней в гости по дороге. Впрочем, зашла речь и о политике: Кристина пообещала быть посредницей между братом и свекром. Старый герцог Савойский очень хорошо к ней относится, особенно после того, как она подарила ему внука, маленького Франсуа-Гиацинта. Людовик слушал ее и думал, что все-таки с сестрами ему повезло гораздо больше, чем с братом.