— О боже! — Девицы со слезами на глазах бросились к ней.
— Я что, уволена? — отступая назад, спросила Маша.
— О нет! — Девицы затряслись, словно одно уже слово «уволена» могло довести их до нервного припадка.
Маша откровенно расстроилась, что девушки приняли ее вопрос за угрызения совести. Они ее тормошили, обещали, что все будет хорошо, убеждали, что у нее наверняка есть разумное объяснение опозданию, — его не было, и в конце концов признались, что Зоя вызвала ее к себе — как только она появится.
И Маша пошла к Зое — барышни обещали держать кулаки и скрещивать пальцы.
— Можно узнать, что послужило причиной твоего опоздания? — холодно поинтересовалась Зоя.
— Зоя, извини, я проспала, — призналась она. — Переехала на новую квартиру и легла под утро. Ты же знаешь, как я устаю…
— Мы все устаем. Надеюсь, не думаешь, что ты — особенная?
Маша уставилась на нее. Странно, но раньше она не замечала, что действительно так думает. Все так странно начиналось — Ад и Рай, все собрались вокруг нее, и она вроде как оказалась в центре интриги, и все так суетились, пытались переманить ее на свою сторону… А сейчас она может вызывать грозу, и нестись по ветру, и вообще… Она особенная! А какая же еще?
— Мы тут все работаем, а девочки учатся не меньше твоего, и они подчиняются правилам, — отчитывала ее Зоя. — И только ты вечно корчишь из себя бог знает что, ни с кем не дружишь… Тебе даже не нравится наша одежда!
— Ну так уволь меня! — воскликнула Маша, которую особенно возмутило, что от нее, оказывается, требуют дружбы и всякой там корпоративной солидарности.
— Даже и не думай, — Зоя покачала головой. — Мы не бросаем заблудших овец…
— Это я-то — овца? — расхохоталась Маша.
— В иносказательном смысле, — процедила Зоя. — Я давно хотела с тобой поговорить. Думаю, сейчас самое подходящее время.
Вид у нее при этом был такой напыщенный, а на лице — такое скорбное выражение, что Маша отвела глаза и с трудом сдержала усмешку.
— Я бы хотела понять, — продолжала Зоя, — какой путь ты выбрала. Что тебя влечет, как ты понимаешь свое предназначение, чем намереваешься заниматься…
— Слушай, — перебила ее Маша. — Я вот как все понимаю: ведьмы, метлы, жабы, зелья… Все это круто, и всем этим мне хочется заниматься. Я прошла тест?
Зоя внимательно посмотрела на нее, поджала губы и наконец сообщила:
— Ладно. Поговорим, когда ты будешь готова. Возвращайся на рабочее место.
Маша встала со стула, но, подумав секунду, приложила руки к груди и воскликнула:
— Зоя! Нам не о чем говорить! Я тебе уже все сказала! Это правда! Я хочу быть ведьмой, хочу быть особенной, хочу, чтобы все мной восхищались, и не хочу ни от кого зависеть! Я хочу быть счастлива просто так, а не потому, что я делаю что-то правильное, не потому, что я выполняю свой долг — или как там еще говорят! Я тупо хочу наслаждаться жизнью! Извини, что у меня нет высоких целей, извини, что меня не волнуют голодающие в Африке, — но у каждого ведь свое предназначение, и, может, я не готова жертвовать собой и творить добро направо и налево!
Зоя оглядела ее, не скрывая презрения, побарабанила ногтями по столу и произнесла:
— Все ясно. Тщеславие, гордость, зависть, плотские утехи — это то, к чему ты стремишься?
Маша всплеснула руками:
— Да! Извини! Может, правда, без зависти…
— Ясно, — повторила Зоя. — Тогда тебе действительно лучше сменить место работы.
— Зоя, а можно я просто уволюсь?
Зоя быстро подписала приказ, велела бухгалтерии рассчитать ее и сухо попрощалась. Маша в полнейшем экстазе вернулась в кабинет — узнав, что произошло, особо чувствительные барышни пустили слезу, — собрала вещи и пешком пошла в свой новый дом. Она была счастлива! У нее есть лучшая в мире квартира, есть деньги — она отдохнет, отоспится, она будет днем пить капучино в кафе, будет загорать, по ночам станет практиковаться в магии… Начнет жить так, как хочется!
Зазвонил телефон, и Маша, даже не посмотрев, что за номер определился на экране, прокричала в трубку:
— Алле!
— Маш, привет, это Андрей, — представился он. — Я вот тут нашел телефон галереи, где мебель…
— Отлично! Супер! Здорово! Может, пообедаем? Например, сегодня?
Андрей, казалось, растерялся. От него шла волна смущения и неуверенности, но в конце концов он решился.
— Я минут через двадцать буду в «Шатре» на Чистых. Успеешь?
— Конечно! — обрадовалась Маша.
Она быстро закинула вещи домой, послала квартире воздушный поцелуй и решила проехаться на метро — во-первых, быстрее, во-вторых, она собиралась выпить за обедом вина. В метро Маше не понравилось. Она с восемнадцати лет ездила на машине: два года на старой «пятерке», потом три года на старой «восьмерке», потом на «Ауди»-«бочке», ну и сейчас на бледно-голубом «Гетсе», поэтому уже почти забыла, что это за счастье — общественный транспорт. Все бы ничего, но типы, от которых — и даже не от них, а от их одежды, воняло застарелым потом, изо рта — чесноком и перегаром… Этого Маша вынести не могла. Она была настолько чувствительна к запахам, что вообще никогда не ела ни лук, ни чеснок, а от молодых людей, которые пахли пеной для бриться — специфическим, дешевым «мужским» запахом, шарахалась. Есть такой странный аромат — едкий, острый, как слезоточивый газ, который шлейфом тянется по всей улице, обдает волной невинных прохожих, а уж в замкнутом пространстве — лифте, вагоне, маршрутке — превращается в сущую пытку. Маша вообще не выносила «мужские» запахи — шампуней, гелей, средств для бритья: было в них нечто убогое, и тех, с кем встречалась, она приучала пользоваться женской парфюмерией — во-первых, они нежно пахли какими-нибудь фруктами, а во-вторых, запах быстро выветривался.
Может, ей так повезло, но она устроилась в самом конце вагона, там, где было всего шесть мест: на одной стороне сидели три женщины лет шестидесяти, на другой — три ребенка лет двенадцати. Вместе с Машей в вагон зашли бабушки — настоящие бабушки, в платочках, с палочками, и через несколько секунд одна из пожилых женщин довольно громко посоветовала детям уступить бабушкам место. Маша полностью ее поддерживала: ну что это за воспитание такое, если дети, почти подростки, не обращают внимания на то, что некоторым совсем даже нелегко стоять на своих двоих?
— Совсем обнаглели! Да кто у них родители? Куда родители смотрят? Да мой сын никогда не сядет — даже если свободные места есть, не сядет, потому что я его культуре научила, потому что мы своих детей по-другому воспитывали!.. — все громче и громче разорялась тетка. Она вдруг уставилась на молодую девушку, которая стояла рядом с Машей. — А сейчас что? Девки в таких юбках ходят, чуть наклонится — трусы все видны, сиськи торчат, тьфу! — при этом тетка с такой ненавистью пялилась на девушку, которая, вообще, была в джинсах и скромном топе, что Маша насторожилась. — И удивляются, что их насилуют! И правильно насилуют, и пусть насилуют — так им и надо, чтоб сиськи свои не выпячивали…
Но Маша уже смотрела женщине прямо в центр лба — туда, где, по идее, находится третий глаз. Смотрела и бормотала, едва разлепляя губы.
— А я вообще ни о каких таких оргазмах ничего не слышала, и вообще, этот, прости господи, секс — от лукавого, приличная женщина никогда ни о чем таком не думает, а я лично при муже даже в лифчике стеснялась появляться…
Соседки с ужасом смотрели на подружку, а вагон уже внимательно прислушивался — некоторые, например, два молодых человека со скейтбордами, откровенно хохотали.
— Я замуж не из-за секса какого-нибудь там вышла, а потому, что в девках не хотела сидеть, так я его две недели не подпускала, и потом меня просто воротило от этих глупостей, а они думают, что им все можно! Да я себя голой целиком в зеркале-то ни разу не видела — что за срамота… — в голос визжала дамочка, а вагон уже просто катался и умолял:
— Заткните ее кто-нибудь…
Это сделала Маша, которая напоследок заставила мерзавку, требующую массовых изнасилований, разрыдаться и попросить прощения у девушки в джинсах и у всех молодых людей в мире. На этом Маша успокоилась, вышла на своей остановке и подумала, что ведьмой быть очень даже хорошо. И еще подумала, что в обратную сторону возьмет такси. Тяжело это — принимать на себя столько эмоций. Став ведьмой, Маша поначалу с трудом переживала эту свою способность видеть людей. Казалось, что чужие настроения обрушиваются на нее, как град — бьют, без разбора, по самым чувствительным местам. Она не могла находиться в толпе, где преобладали раздражение, нервозность, агрессия. Не могла выносить общества людей с расшатанной нервной системой. Совершенно не выносила завистников — от них начинала болеть голова, и ныл желудок. Потом она научилась видеть только тех, кто ее заинтересовал, научилась закрываться, не пропускать все это через себя, а главное — научилась незаметно подсматривать за ведьмами. Правда, это было рискованно — так что Маша не злоупотребляла, но временами тренировалась — почему-то ей казалось, что подобные навыки когда-нибудь да пригодятся.
Она быстро прошла по бульвару, зашла в «Шатер» и огляделась. Первым заметила Андрея, потом — Таню, и еще какое-то создание, которое после некоторых сомнений отнесла к женскому полу. На создании была футболка, джинсы, затоптанные кроссовки и бейсболка. Принадлежность к женскому полу Маша вычислила по некоторому подобию груди, но главное — по сережкам, которые, совершенно точно, были женскими — даже скорее бабскими.
Едва Маша подошла к столику, Андрей как-то нервно вскочил и пробормотал, что такая, видите ли, удача — Таня с подругой тоже как раз проезжали мимо…
— Лена! — решительно заявило создание с сережками.
Вскоре выяснилось, что Лена — тренер из спортивного клуба, куда ходит Таня. Разумеется, из очень дорогого клуба — не какая-нибудь там «Планета Фитнес».
— А я че, я ему правой как врезала, чтоб не возникал, а потом еще и утюгом его приложила… — вещала Лена. — Я ваще, если вмажу, любой закачается, могу, ваще, мужика на армрестлинге положить… Хочешь попробовать? — предложила она Андрею.