После полудня мы много ездили рысью и легким галопом по жесткой, побуревшей от засухи траве. Наконец мы перешли на шаг, чтобы дать лошадям остыть. И тут впереди показались конюшни. Мы подъехали к ним с противоположной стороны.
За прокат лошади с меня взяли десять рандов. Но этот день стоил гораздо больше. Поэтому я дал Джорджу на чай пять рандов, хотя хозяева шепнули мне, что это чересчур много. Джордж одарил меня последней ослепительной улыбкой, сунул мне авоську с naartjies, и все трое дружески помахали мне вслед. Ах, если бы вся жизнь была такой естественной, такой простой и незамысловатой…
Проехав миль пять по дороге, я подумал, что, если бы это было так, я бы, пожалуй, помер от скуки.
Конрад приехал в «Игуана-Рок» раньше меня и сидел в холле.
Увидев меня на пороге гостиницы, он критически оглядел меня с головы до ног: пыльного, потного, с naartjies в авоське.
- Где тебя носило, дорогуша?
- Верхом катался.
- Какая жалость, что при мне нет моего «Аррифлекса»! - возопил он. - Какой был бы кадр! Ты стоишь спиной к свету, похожий на цыгана… и с этими апельсинами… Нет, надо будет это вставить в следующий фильм! Такие находки не должны пропадать.
- Рановато ты явился, - заметил я.
- А какая разница, тут дожидаться или где-нибудь еще?
- Ну, пошли наверх. Мне надо переодеться.
Он поднялся в мой номер и безошибочно выбрал самое удобное кресло.
- Хочешь naartjie? - спросил я.
- Я предпочел бы мартини.
- Ну так закажи.
Он позвонил, заказал себе выпивку, и ее принесли, пока я был в душе. Я вытерся и вышел в комнату в одних трусах. Конрад вооружился еще и огромной сигарой, достойной Черчилля, и теперь сидел, окутанный дымом, запах которого навевал мысли о лондонских клубах и плутократии. Он просматривал стопку газет, все еще аккуратно лежавших на столике. Потом сложил их, как было.
- Это все я уже читал, - сказал он. - Ну, как тебе нравится для разнообразия быть настоящим героем?
- Не пори чушь. Что такого героического в том, чтобы оказать человеку первую помощь?
Он усмехнулся и сменил тему:
- Черт возьми, что же все-таки заставило тебя приехать сюда на премьеру, после того как ты столько лет отказывался демонстрировать свою физиономию иначе, как на экране?
- Я приехал посмотреть лошадей, - сказал я и объяснил насчет Нериссы.
- А-а, ну тогда понятно. Ну и что, узнал ты, что с ними не так?
Я пожал плечами:
- Пока нет. И вообще не знаю, как это можно выяснить. - Я выудил из чемодана чистую рубашку. - Завтра поеду на скачки в Джермистон и буду смотреть в оба, но вряд ли кому-то удастся доказать, что виноват Гревилл Аркнольд. - Я надел носки, темно-синие брюки и туфли без шнурков. - Слушай, а что вы с Ивеном тут делаете?
- Фильм, что же еще?
- Какой фильм?
- А, какую-то чертовщину про слонов. Ивен вбил себе в голову, что непременно хочет снять этот фильм. Все было готово еще до того, как на него повесили «Человека в машине», и, поскольку мы проторчали в Испании дольше, чем рассчитывалось, сюда приехали позже, чем было надо. Сейчас нам уже полагается быть в Национальном парке Крюгера.
Я стал причесываться.
- А кто в главной роли?
- Дрикс Годдарт.
Я оглянулся на Конрада через плечо. Он сардонически усмехнулся.
- Ивен им вертит как хочет, дорогуша. Дрикс только и делает, что выслушивает указания, точно хорошо вышколенная собачка.
- Ну что ж, тем лучше для вас.
- Но Дрикс такой нервный, что если ему каждые пять минут не говорить, что он все делает блестяще, он тут же начинает думать, будто все его ненавидят.
- Он с вами?
- Слава богу, нет. Должен был быть, но теперь решили, что он приедет вместе с остальной группой после того, как мы с Ивеном выберем места для съемки.
Я положил расческу и надел часы. Рассовал по карманам ключи, мелочь и носовой платок.
- Ты не был на просмотре эпизодов пустыни в Англии? - спросил Конрад.
- Нет. Ивен меня не пригласил.
- Как это на него похоже!
Конрад отхлебнул большой глоток и покатал мартини на языке. Скосил глаза на столбик пепла на конце своей мини-торпеды.
- Хорошие вышли кадры.
- Ну еще бы! Мы с ними столько возились.
Конрад улыбнулся, не глядя на меня:
- Но сам фильм тебе вряд ли понравится.
Я ждал продолжения, но, видя, что объяснять он не спешит, спросил:
- Почему?
- В нем есть кое-что помимо чисто актерской игры. - Конрад помолчал, подбирая слова. - Понимаешь, дорогуша, даже мне, старому цинику, эти страдания показались чересчур настоящими.
Я ничего не сказал. Конрад взглянул на меня.
- Обычно ведь ты не любишь раскрываться, верно? Ну вот, дорогуша, а на этот раз…
Я поджал губы. Я прекрасно знал, что я сделал. Я знал это еще тогда, в процессе съемки. Я только надеялся, что ни у кого не хватит проницательности это заметить.
- Как ты думаешь, критики увидят то, что увидел ты? - спросил я.
Конрад кривовато улыбнулся:
- Ну а как же? Лучшие, во всяком случае.
Я уныло разглядывал ковер. Играть слишком хорошо, пропускать эмоции через себя и заставлять аудиторию чувствовать то же, что и ты, - это все равно что раздеваться на публике. Даже хуже. Это значит позволить всему свету заглядывать тебе в душу.
Чтобы суметь воспроизвести чувство так, что другие его поймут, а может, даже ощутят впервые в жизни, надо иметь представление о том, как это бывает на самом деле. Показывать, что ты это знаешь, - значит признаваться, что с тобой такое бывало. Человеку, по природе скрытному, не так-то просто раскрываться. А если не научишься раскрываться, никогда не станешь великим актером.
Я - не великий актер. Опытный - да, популярный - конечно, но, если не научусь выставлять себя напоказ, ничего великого я не создам. В том, чтобы раскрываться в роли дальше определенного предела, мне всегда чудилось нечто нездоровое. Когда я рискнул сделать это в машине, я просто рассчитывал, что мое «я» будет незаметно за испытаниями, которые переживает персонаж фильма.
Я сделал это из-за Ивена. Скорее в пику ему, чем для того, чтобы угодить. Есть грань, переступать которую актер может только по своей воле. Ни один режиссер не имеет права этого требовать. А я шагнул далеко за эту грань.
- О чем ты думаешь? - поинтересовался Конрад.
- Впредь я буду строго придерживаться рамок актерской игры. Как и раньше.
- Ты трус, дорогуша!
- Да.
Конрад стряхнул пепел.
- Если ты выполнишь свою угрозу, все будут очень недовольны.
- Еще бы!
- Гм-гм… - Конрад покачал головой. - После того, как они попробуют настоящего, лопать эрзац уже никого не заставишь.
- Прекрати глушить мартини! - сказал я. - Оно внушает тебе идиотские мысли.
Я прошел через комнату, надел пиджак, положил в карманы бумажник и ежедневник.
- Пошли в бар.
Конрад послушно выбрался из кресла.
- Вечно прятаться от самого себя невозможно, дорогуша.
- Я не тот, за кого ты меня принимаешь.
- Не-ет, дорогуша, - сказал Конрад. - Именно что тот.
Приехав на следующий день на скачки в Джермистон, я обнаружил, что на воротах меня ждут не только обещанные бесплатные билеты от Гревилла Аркнольда, но еще и ипподромовский служащий - тоже с бесплатными билетами и приглашением на ленч от имени председателя Жокейского клуба.
Я послушно отправился следом за служащим. Он провел меня в большую столовую, где за длинными столами уже сидели человек сто. Все семейство ван Хурен, включая угрюмого Джонатана, занимало места за столом, расположенным ближе к двери. Увидев меня, ван Хурен встал.
- Мистер Клагвойт, это Эдвард Линкольн! - сообщил он человеку, сидящему во главе стола, а мне объяснил: - Мистер Клагвойт - наш председатель.
Клагвойт встал, пожал мне руку, указал на свободный стул слева от себя, и мы все уселись.
Виви ван Хурен, в зеленой шляпке с широкими полями, сидела напротив меня, по правую руку от председателя. Рядом с ней сидел ее муж. Слева от меня сидела Салли ван Хурен, а дальше - ее брат. Похоже, все семейство было хорошо знакомо с Клагвойтом. У председателя было много общего с ван Хуреном: та же внешность богатого и солидного человека, та же уверенность в себе, такое же грузное тело и острый ум.
Когда завершился обмен любезностями, традиционными вопросами и замечаниями («Как вам нравится Южная Африка?», «Лучше «Игуана-Рок» гостиницы не найти», «Надолго ли вы здесь?»), разговор, естественно, обратился к теме, занимавшей умы всех присутствующих: к лошадям.
Ван Хурены держали жеребца-четырехлетку, который месяц назад пришел третьим в Данлопском золотом кубке, но сейчас, во время относительного затишья, они решили дать ему передышку. Клагвойт владел двумя трехлетками. Оба они выступали в сегодняшних скачках, но ничего особенно выдающегося от них не ждали.
Мне без особого труда удалось перевести разговор на лошадей Нериссы, а от них - на Гревилла Аркнольда. Я как бы исподволь начал расспрашивать, какая у него репутация как у человека и как у тренера.
Ван Хурен и Клагвойт оба были не из тех людей, которые выложат вам напрямик все, что думают. Но Джонатан, подавшись вперед, выдал:
- Хамоватый ублюдок с руками, тяжелыми, как золотые слитки!
- Надо будет сказать Нериссе, когда вернусь, - заметил я.
- Тетя Портия всегда говорила, что он умеет обращаться с лошадьми! - вступилась за тренера Салли.
- Ага. Умел когда-то, - возразил Джонатан.
Ван Хурен взглянул на него - не без усмешки, - но тем не менее умело перевел разговор на другую тему, явно опасаясь, как бы Джонатан не дошел до прямых обвинений.
- Знаете, Линк, ваш Клиффорд Венкинс вчера звонил нам и предлагал билеты на вашу премьеру.
Похоже, ван Хурена это позабавило. Я с удовольствием отметил, что он позволил себе опустить официальное «мистер». Возможно, через пару часов дойдет даже до того, что мы будем называть друг друга по имени.