В трубке послышались булькающие звуки.
- Я… я просто не могу… удержаться. Ей уже гораздо хуже, чем в тот раз, когда мы у нее были, и она чувствует себя ужасно неудобно. Один из распухших лимфоузлов так давит ей на грудь…
- Как только я вернусь, мы вместе поедем к ней.
- Ага. - Чарли шмыгнула носом. - Господи, как же мне тебя не хватает!
- И мне тебя, - ответил я. - Потерпи, всего неделя осталась. Через неделю я вернусь домой, и мы поедем с ребятами в Корнуолл.
Положив трубку, я вышел на улицу и медленно побрел мимо наших рондавелей по жесткой высохшей траве. Африканская ночь была чрезвычайно тихой. Никакого тебе шума машин из дальнего города - только чуть слышное ровное гудение генератора, снабжающего лагерь электроэнергией, да непрерывный звон цикад.
Нерисса дала ответ на все мои вопросы.
Я понял, что все это значит, но верить в это мне не хотелось.
Шла игра. Не больше и не меньше.
И ставкой в ней была моя жизнь.
Я вернулся к телефону и сделал еще один звонок. Лакей ван Хуренов сказал, что посмотрит, дома ли хозяин, и вскоре к телефону подошел сам Квентин. Я сказал, что мой вопрос, возможно, покажется ему странным и что я все объясню, когда мы снова увидимся, но не может ли он мне сказать, какой долей акций «Роедды» владеет Нерисса.
- Такой же, как и я, - без колебаний ответил он. - Это акции моего брата, доставшиеся Нериссе от Портии.
Я поблагодарил его непослушными губами.
- Увидимся на премьере! - сказал ван Хурен. - Мы ждем ее с нетерпением.
В течение нескольких часов я не мог уснуть. Но где я мог быть в большей безопасности, чем в охраняемом лагере, с Ивеном и Конрадом, храпящими в соседних хижинах?
Но проснулся я уже не в кровати.
Я сидел в машине, которую нанял в Йоханнесбурге.
Вокруг было раннее утро в Национальном парке Крюгера. Деревья, кустарники, сухая трава. И ни одного рондавеля поблизости.
Мой мозг был еще затуманен остатками паров эфира, но один факт сделался очевиден с самого начала.
Одна моя рука была пропущена через баранку руля, и запястья у меня были скованы наручниками.
ГЛАВА 14
Это, наверно, какая-то дурацкая шутка. Ивен разозлился и решил подшутить…
Нет, это Клиффорд Венкинс придумал очередной рекламный трюк…
Я готов был поверить во что угодно, лишь бы не в то, что было на самом деле.
Но в глубине души, скованной ледяным страхом, я понимал, что на этот раз никакая девушка по имени Джил не выйдет из-под навеса, чтобы освободить меня.
На этот раз смерть была настоящей. Она смотрела мне в глаза. И уже давила на плечи, уже ползла вверх по рукам…
Данило играл на свою золотую шахту.
Мне было плохо. Меня тошнило. Каким бы наркотиком меня ни накачали, они явно переборщили. Хотя кого это теперь волнует, кроме меня?
Целую вечность я не мог думать ни о чем другом. Тошнота накатывала липкими желтовато-зелеными волнами. Дурное самочувствие начисто отрезало все прочие мысли, заняло все мое внимание. Приступы полубессознательной дурноты сменялись новыми промежутками ужасающей ясности и осознания безнадежности.
Первое, на что я обратил внимание, когда туман рассеялся,- это то, что спать я лег в плавках, а сейчас был полностью одет. Брюки, которые были на мне вчера, рубашка. Наклонившись, я увидел также носки и туфли без шнурков.
Следующим, что я заметил почти сразу, но отказывался осознать, было то, что ремни безопасности пристегнуты. Точно так же, как на съемках, в «Спешиале».
Затянуты они были не слишком туго, но до пряжки я дотянуться не мог.
Я попробовал. Первая из многочисленных попыток. Первое из многочисленных разочарований.
Я попытался вытащить руки из наручников, но они, как и на съемках, были из тех, которыми пользуется британская полиция, и специально устроены с расчетом на то, чтобы вытащить из них руки было невозможно. Мои запястья оказались слишком большими.
Я попытался сломать баранку. Она выглядела достаточно непрочной по сравнению с той, что в «Спешиале», но сломать ее мне не удалось.
Правда, у меня оставалось чуть больше свободы движений. Ремни были затянуты не так туго, как в фильме, и я мог двигать ногами. В остальном все то же самое.
Я в первый - но не в последний - раз подумал о том, скоро ли меня примутся искать.
Ивен и Конрад обнаружат, что я пропал, и устроят розыск. Хагнер, конечно, сообщит об этом всем егерям в парке. Так что скоро кто-нибудь найдет и освободит меня.
Становилось жарко. Небо было безоблачным, и солнце светило прямо в правое окно. Значит, машина развернута на север… Я мысленно застонал. Ведь в Южном полушарии солнце в полдень находится на севере и, значит, будет светить прямо мне в лицо!
Может, до полудня кто-нибудь меня найдет…
Может быть.
Через час-полтора тошнота немного поутихла, но приступы дурноты продолжались значительно дольше. Однако постепенно я вновь обрел способность соображать, и ощущение, что мне слишком хреново, чтобы беспокоиться, миновало.
Первой отчетливой мыслью было то, что Данило запер меня в машине, чтобы я тут умер, и тогда он унаследует половинную долю акций золотой шахты ван Хурена, принадлежащую Нериссе. Нерисса по завещанию оставила свои акции «Роедды» мне. Данило это знает - он читал завещание. Данило унаследует состояние Нериссы. Если я умру раньше Нериссы, пункт завещания, относящийся ко мне, окажется недействительным и эти акции станут частью состояния.
Если я останусь жив, он потеряет не только акции шахты, но и сотни тысяч фунтов. Ведь согласно нынешним законам, налог на наследство выплачивается именно из состояния. Так что каждый пенни налога на акции, оставленные мне Нериссой, уменьшит долю Данило.
«Ах, если бы она рассказала мне, что делает! - запоздало думал я. - Я объяснил бы ей, почему этого делать не следует». Может быть, она просто не сознавала, какова реальная ценность акций «Роедды». Она ведь только недавно получила их в наследство от сестры. А может быть, Нерисса просто не знает механики выплаты налога на наследство. Уж конечно, раз она так обрадовалась вновь обретенному племяннику, она не стала бы лишать его значительной доли наследства в мою пользу.
На это ей мог бы указать любой бухгалтер. Но завещания составляют нотариусы, а не бухгалтеры, а нотариусы не дают финансовых советов.
Данило, с его математическими мозгами, прочел завещание и сразу же углядел эту ложку дегтя, так же как и я. И, должно быть, с того самого момента задумал меня убить. А ведь ему стоило только рассказать мне о содержании завещания… Но откуда он мог это знать? Ведь сам он на моем месте только показал бы мне большую фигу. Наверняка он думал, что и я, и любой другой поступил бы именно так.
«Нерисса… - думал я. - Милая, добрая Нерисса… Она всем хотела только добра, весело раздавала подарки - а в результате я влип в такую вот историю».
Данило. Игрок. Блестящий юноша, знающий, что болезнь Ходжкина всегда смертельна. Маленький интриган, который начал с того, что постарался сбить цену на скаковых лошадей, чтобы платить меньше налога. А когда он обнаружил, что реальные ставки куда выше, ему хватило куражу сразу перейти в высшую лигу.
Я вспомнил, как живо он интересовался шахтой. Его расспросы за ленчем, его теннисные матчи с Салли… Он охотился за всем предприятием, а не за его половиной. Унаследовать одну половину и жениться на второй. Неважно, что ей всего пятнадцать. Через пару лет это будет вполне подходящая партия.
Данило…
Меня внезапно охватила слепая ярость. Я рванулся изо всех сил, пытаясь сломать упрямую баранку. Тщетно. Такая жестокость… Это же невозможно. Как мог Данило… да кто угодно! - как вообще можно запереть человека в машине и оставить умирать от жары, жажды и истощения? Такое только в кино бывает… в одном фильме… «Человек в машине».
«Не выходите из машины! - предупреждал Хагнер. - Это опасно!» Теперь это казалось дьявольской насмешкой. Если бы я мог выйти из этой машины, львы мне показались бы детской забавой.
Крики и вопли были в кино. Я холодно вспомнил ту агонию духа, которую я вообразил и сыграл. Постепенный распад души, процесс, который я разделил на ряд кадров. Процесс, в конце которого от человека должна была остаться одна оболочка. Мой герой зашел слишком далеко, чтобы вновь обрести разум, даже если его тело спасут.
Человек в «Спешиале» был выдуманным персонажем. На все возникающие ситуации он реагировал эмоционально. Вот почему его рыдания выглядели естественными. Но я не такой. Во многих отношениях я совершенно противоположен ему. Я всегда относился ко всем проблемам с чисто практической точки зрения. И намеревался и впредь вести себя так же.
Кто-нибудь когда-нибудь меня непременно найдет. Мне надо только постараться выжить - и сохранить разум - до тех пор, когда это наконец случится.
Солнце поднялось высоко, и в машине сделалось жарко. Но это были мелочи.
Мой мочевой пузырь готов был лопнуть.
Я мог извернуться достаточно, чтобы расстегнуть «молнию» на брюках. Я так и сделал. Но повернуться на сиденье я не мог. И даже если мне удастся открыть дверцу локтем, все равно все окажется в машине. Я оттягивал неизбежное до тех пор, пока удерживаться стало невозможно. Хотя это было совершенно бессмысленно. Но все имеет свои пределы. Когда я наконец выпустил струю, большая часть мочи оказалась на полу, но не вся: я почувствовал, что брюки у меня промокли от паха до колена.
Необходимость сидеть в луже дико меня разозлила. Почему-то то, что меня принудили обмочиться, казалось даже более подлым, чем то, что меня оставили тут умирать. В кино мы эту проблему обошли стороной, поскольку сочли, что она не имеет большого значения для душевного состояния. Мы ошиблись. Еще как имеет!
С другой стороны, это только добавило мне решимости не сдаваться. Я ощутил жажду мести.
Я возненавидел Данило.
Близился полдень. Жара сделалась пыткой. К тому же я устал сидеть неподвижно. «Ничего! - говорил я себе. - В Испании я провел в таком положении целых три недели. Там, кстати, было куда жарче». О том, что в Испании мы устраивали перерыв на ленч, я старался не вспоминать.