И действительно: из одесских репортеров впоследствии вышла целая плеяда знаменитых писателей, настоящих мастеров слова, которые, рассеявшись по всему миру, подняли литературное искусство на совершенно новый уровень.
Но это случилось значительно позже. Пока же будущие литературные светила подрабатывали газетными репортерами и оттачивали азы литературного мастерства в вечных перебранках с измученным нехваткой места в газете редактором, грудью сражаясь за каждую строчку, за каждое слово.
Приступая к газетной работе, каждый соискатель будущих литературных лавров выбирал себе звучный псевдоним. Таким было общее правило. И в обществе того времени звучали такие громкие имена, как Скиталец, Летучий Голландец, Вечный Летописец, просто Летописец и, наконец, самый знаменитый – Бродячий Летописец. А также огромное количество Странников, Придворных Шутов, Железных Масок и прочих. Встречались и редкие, интересные экземпляры псевдонимов – такие как Трецек или Трацом.
В Одессе 1917 года главенствовали три издания, играющие значительную роль в общественной и политической жизни города, имеющие высокий рейтинг и с удовольствием раскупаемые простой публикой. Это были «Одесские новости», «Одесский листок» и «Южное обозрение». Были также и другие газеты – такие, к примеру, как «Голос Одессы», «Одесское слово», «Одесская почта», «Одесский вестник». Но по сравнению с тремя одесскими «китами печатного слова» они были малозначительны и не особенно любимы широкой публикой. А следовательно, и репортерам платили в них поменьше, из-за чего поток желающих пробовать свои силы в печатном слове в них с каждым годом оскуделвал.
«Три кита» платили своим сотрудникам высокие гонорары. В «Одесских новостях» и в «Южном обозрении» начинали свою карьеру личности, довольно известные в городе, такие как Владимир Жаботинский, Семен Юшкевич и создавший первый литературный кружок для молодых одесских писателей Петр Пильский. Многие члены его кружка также приходили в газетный мир, а затем оставались в нем навсегда.
Такими, к примеру, были посетители самых ранних заседаний кружка-студии Валентин Катаев и тоненький мальчик с хитроватыми глазами Коля Корнейчуков, который благодаря своей изворотливости (чисто одесской – и вашим и нашим) уже стал делать приличную газетную карьеру.
Но если в «Южном обозрении» с редактором еще как-то можно было договориться, то настоящий бич газеты «Одесские новости» представлял бессменный редактор Хейфец, который вел с репортерами нешуточную войну. Он требовал при изложении материала предельной, лаконичной краткости и сути, запредельно краткого слога, в котором каждое слово должно было играть важную роль – так, чтобы оно не только точно изображало сущность происходящего, но и чтобы его нельзя было заменить другим.
Одесские репортеры, мнящие себя великими знатоками всего, хотели подавать новость с пылу с жару, с красочными живописаниями и сногсшибательным, зашкаливающим эмоциональным фоном («шоб всю душу выворачивало», – как выразился один из них). Они строчили длинные живописные послания миру – и в конце невероятно приятного литературного процесса наталкивались на Хейфеца.
Вооружившись ярким красным карандашом как пулеметом, он вымарывал в поданном репортаже каждую строчку, заставляя одно предложение переписывать десятки раз. Хейфец с его красным карандашом был ночным кошмаром всех репортеров Одессы и являлся им в страшных снах.
В вечер набора Хейфец появлялся в редакции и громко объявлял:
– Господа, довольно беллетристики! С вас хватит одной краткой заметки. Идем в набор.
После чего усаживался за редакторский стол и начинал вымарывать. Бумага с материалом становилась красной от пометок редактора, а репортер – белым от ярости. Часто после редактирования материала разгорался настоящий скандал. Репортер с пеной у рта пытался доказать редактору свою литературную гениальность. Но переспорить Хейфеца было невозможно. И исковерканный материал в полностью переписанном, измененном виде уходил в набор. Так, история донесла до нас такой случай. Один репортер написал репортаж о пожаре:
«Ровно в глухую полночь, во вчерашнюю ночь, когда луну заволокло тучами, заслышав глухой звон набата и колокола на соседней церкви, озаренные блеском сияющих в ночи смоляных факелов, в медных, начищенных со вчерашнего дня касках, подобные древним воинам из римских легионов, не щадя ни своей, ни чужой жизни, бросаясь в самые опасные места, развернутой во все стороны колонной и сомкнув ряды, шли наши неоценимые, самоотверженные, незаменимые, вечные, прекрасные, мужественные, сердобольные, незаметные, серые герои, шли – и куда шли! Шли в огонь, в воду, в медные трубы! Лишь бы выдрать из разбушевавшегося пламени стихии несколько несчастных жертв общественного темперамента, или надо ли пояснять, что пожар является одной из форм народного социального протеста. На самом деле дело шло (и пожарные шли) о народном бедствии в одном из самых густонаселенных, наполненных жителями и населением пунктов нашей Южной Пальмиры, построенной на дереве и песке. А деревья, как известно, горят синим пламенем».
Хейфец, прочитав это, жирным красным карандашом перечеркнул все произведение, затем перевернул листок бумаги чистой стороной, достал черный угольный карандаш и писал: «Пожар не подтвердился. Вчера ночью пожарная команда Бульварного участка была вызвана в галантерейный магазин Сыточкина. Тревога оказалась ложной». Так этот текст и ушел в набор.
Репортер краснел, бледнел и после выхода из печати рвал на куски несчастную, ни в чем не повинную газету к вящему удовольствию всей редакции.
Иногда бывали случаи и покурьезнее. Положив на стол редактора очередной материал, на следующее утро на своем столе репортер находил его не только перечеркнутым красным, но и с редакторскими пометками. Он писал следующее: «Как известно, лошади больше всего предпочитают белые и голубые цвета». Хейфец вычеркивал красным эту фразу и на полях писал следующее: «Ради бога, да не разговаривайте с лошадьми о таких глупостях! Вы им весь вкус испортите»…
Именно с таким жутким редакторским подходом и столкнулся уже довольно известный в литературных кругах Одессы молодой репортер Трацом. Он стал популярным благодаря серии коротких прозаических очерков о криминальном мире Одессы, напечатанных несколькими известными и крупными изданиями. Очерки эти были полны красочных описаний, едких замечаний и того горького сарказма, который способен придать видимость значительности даже самой пустой литературной фразе. Трацом описывал криминальный мир Одессы как черную, всепоглощающую дыру, едкой грязью разъедающую и душу, и тело человека.
Он искренне, эмоционально ненавидел криминальный мир и нападал на него с яростью, что пришлось по душе многим читателям, которые, как истинные почтенные обыватели, всегда ненавидели воров и бандитов. С пеной у рта Трацом требовал у властей расстреливать воров и бандитов без суда и следствия, и почтенные обыватели были готовы аплодировать ему стоя.
Профессионалы, впрочем, сразу же отметили слабое знакомство Трацома с этим самым криминальным миром, в котором он разбирался довольно поверхностно (и совсем не разбирался в одесском языке). Нежелание узнавать о криминальном мире Одессы он компенсировал эмоциями и яростью, что, впрочем, было достаточно безопасно, ведь очерки Трацома воспринимали в первую очередь как игру на публику. А криминальному миру было на них плевать.
Впрочем, в одном из очерков Трацом вдруг использовал несколько выражений специфического свойства, которые когда-то употребляли царские жандармы. И прошел слух, что он служил в царской полиции. Но точно никто ничего не знал. Успех очерков, впрочем, был так высок, что издатель «Одесских новостей» пригласил Трацома на встречу – на собеседование в кафе Либмана на Екатерининской, после чего предложил ему работу в качестве репортера в «Одесских новостях».
Трацом с радостью ухватился за это предложение, признавшись, что в данный момент находится без работы. Он даже съехал с квартиры на Дворянской улице, так как за нее нечем стало платить. Сделка состоялась, контракт был подписан, и горящий творческими амбициями Трацом приступил к работе в газете «Одесские новости».
Несмотря на то что Трацом был молодым красивым человеком, под его обаятельной внешностью кипели совсем нешуточные страсти. С гордой выправкой и осанкой (он всегда держался так грациозно, словно в детстве его заставляли носить корсет. Впрочем, так могло и быть на самом деле, ведь никто ничего не знал о его жизни), Трацом с первого же взгляда страшно обаял всю женскую половину редакции. Впрочем, со второго взгляда женская половина редакции разочаровалась в красавце-репортере, так как красивую внешность сильно портили надменность и высокомерие. Кроме того, Трацом был страшно амбициозен, и острые на глаз репортеры заметили, что, как дьяволом, он одержим собственной гордыней. Недаром он взял себе такой псевдоним – Трацом.
В происхождении псевдонима он признался сразу, заявив, что Трацом – это Моцарт наоборот. И назвал себя он так потому, что собирается стать Моцартом в литературе – никак не меньше. Высказал он все это с такой наглой гордостью, что шокировал даже видавших виды репортеров, которые совсем не знали, как реагировать на всё это – то ли рассмеяться от наглости выскочки, то ли дать в морду, то ли рукоплескать стоя. Так ни на чем и не остановились.
И молодой репортер гордо продолжил носить это странное имя – имя Моцарта наоборот.
Столкновение с Хейфецом произошло почти сразу и закончилось болезненным поражением Трацома. После него даже сторонники «дать в морду» как-то потеплели к охаянному репортеру душой. Охаять Хейфец умел. А за препирательство даже вышвырнул из набора материал Трацома, где в сочных и колоритных красках тот описывал скачки и ипподром.
С тех пор между Хейфецом и Трацомом пошла война не на жизнь, а на смерть, в которой никто из сторон не желал признать себя побежденным. Схватка осложнялась двумя важными обстоятельствами. Первым: к Трацому благоволил издатель газеты. Хозяин издания желал, чтобы репортер работал в штате. И вторым: Хейфецу страшно не нравились криминальные очерки Трацома, он считал их графоманством и дилетантством, бездарной кустарщиной. И если сам Трацом находил себя Моцартом в литературе, то опытный Хейфец полагал, что литературного таланта у него вообще нет.