в не в пример другим — глупец, как, впрочем, и этот розоволицый лучистый человек, а глупость — это надолго. Никакой хирург не поможет — операции не спасают человека от глупости. Пулю выковырнуть, опухоль оттяпать, загнивший аппендикс откромсать — это пожалуйста, а глупость — извините!
Впрочем, глупость глупости рознь. Балакирева съедает работа — такая глупость поощряется. Владельца «жигулей» съедает другое — такая глупость не поощряется. Балакирев увидел, как через обочину перепрыгнул Крутов, отряхнул с брюк пыль. Сейчас Крутов пересечет большак и окажется около него. Первая сцена спектакля окончена.
Владелец жигуленка оказался всего-навсего узелком, но не ниточкой — ниточка от него, как правильно вычислил Балакирев, никуда не тянулась, купил икру он случайно, купил не для перепродажи на сторону, а для себя — часть собирался оставить на зиму: есть-пить-то человеку надо, кто сидит на рыбе, тот рыбу и должен есть, кто сидит на икре — тот должен есть икру, этот человек привык к икре; часть переправить на материк, друзьям в подарок. Икра — хороший гостинец таким же розоволиким достойным людям, как и он сам.
Озадачило другое — на балакиревском участке появились рыбодобытчики, открыли икряной цех, подпольно коптят балычок, отдельно готовят нежную слабосольную тежку — оборотистые ребята! Но на какой речке, в каком урмане и на каких сопках разместились оборотистые ребята — вот вопрос…
Владелец жигуленка все-таки не сказал Балакиреву, у кого покупал икру, — счел ниже своего достоинства сообщать это какому-то пропыленному, неказистого вида капитанишке — хотя и километрового роста, а все равно капитанишке, и Балакирев не стал тянуть из него сведения: не хочешь — не надо. Отправил покупателя-оптовика в Петропавловск. В Петропавловске тот малость одумается, обсохнет, почистит зубы и сообщит фамилию продавца. А заодно и адресочек, хотя адресочек необязательно, такие гоношистые покупатели имеют дело только с теми, у кого в паспорте стоит постоянная прописка, будет фамилия — адресок Балакирев сам добудет.
Рыба на Камчатке идет, считай, круглый год, кроме двух-трех зимних месяцев, а это, значит, круглый год икра, круглый год балык, круглый год вязкий, тающий во рту слабосол, круглый год закатанные в банки нежные ломтики лосося — круглый год деньги.
Поначалу идет нерка — рыба некрупная, кровянисто-алая, жирная, воспитанная, за яркое мясо ее зовут красницей, либо красной, потом идет чавыча — это тетя уже солидная, самая солидная из лососей. Выглянет иногда тетя из реки — оторопь берет, ноги сами прочь от воды несут, килограммов по сорок дурищи гуляют, мощи необыкновенной, если втроем по команде лупанут хвостами — вода из берегов выплескивается. У сорокакилограммовых рыб силы — на два центнера.
Чавыча берет на блесну. Из лососевой породы только две рыбы берут на блесну — чавыча и кижуч. Кижуча поймать проще — он меньше, слабее, а чавыча — если экземпляр, конечно, достойный — рыбака в воду с берега запросто сдергивает, может обкрутить леской по самое горло, поиздеваться, утянуть на дно, там дать малость раскиснуть, а потом полакомиться — серьезная рыба чавыча. Мясо у нее — высший сорт, даже лучше, чем у красницы, а вот икра порою бывает мелкая, селедочная какая-то и невкусная. Для других, может быть, вкусная, а для Балакирева не очень, он в икре разборчив.
Балакирев ходил по двору, помыкивал под нос неведомую песенку — мотивы Балакирев всегда сочинял сам, на ходу, недаром фамилия у него была музыкальная, композитор такой был — Балакирев, может, если Балакирева научить играть на барабане иль флейте, из него какой-нибудь музыкант и получится — оркестрант из городского ансамблика, что в кинотеатрах развлекает публику, либо ресторанный солист, но сам Балакирев считал — вряд ли из него что получится, а такие мелодии, как сочиняет он, кто угодно, даже корова, сумеет сочинить, — ходил он, значит, по двору и думал о рыбе. Вообще-то не о рыбе, а о разном, так сказать, но все равно мысли к рыбе сами по себе возвращались.
Не рыбу надо брать за жабры — рыбаков. Вот только где их найти, короедов этих?
Во двор заглянул Крутов. Аккуратно затворил за собою калитку, оглядел внимательно улицу, словно боялся, как бы кто следом не вкатился.
— Как дела, Петрович? — сощурившись, глянул на добычу Балакирева, отсекая двух крупных, синевато-блестких, будто выкованных из дорогого металла чавыч от мелкого гольца — рыбы хотя и лососевой, но сорной и даже вредной: голец всегда за лососем тянется, поедает выметанную икру. Вот какая рыба-паразит этот голец, хоть трави под корень все его племя, если б не голец — лосося было бы в два раза больше.
А впрочем, может, и нет — кто знает, природа мудра, лишних винтиков у нее не случается, если для чавычи уготована эта вот вошь голец — значит, так и надо, значит, не вся икра должна обращаться в мальков, часть ее обязана скисать в гольцовых желудках. Две чавычи — норма, Балакирев взял добычу согласно закону, купил лицензию на двух чавыч, две чавычи и добыл, если было бы три — рыбинспектор Крутов оштрафовал бы Балакирева. Несмотря на то, что с Балакиревым они дружат, вместе ходят в тайгу, с «лесными братьями» — браконьерами бьются, хвори себе зарабатывают: то радикулит, то головную боль, то резь в желудке, но дружба дружбой, а служба службой.
Раньше, до Крутова, в поселке инспектор был — всех устраивал! С каждого дома брал оброк — двадцать пять рублей, деньги вносил в служебную кассу — план, так сказать, выполнял, — и никого не штрафовал: кто что хотел, тот то и ловил. Сколько надо, столько и ловил.
— Дела не у нас, дела в Петропавловске, — наконец отозвался Балакирев, поднял на стол одну из чавыч, вырезал нежные красные жабры, но выбрасывать не стал, положил рядом, поднес ко рту костяшки пальцев, по-ребячьи пососал их.
— На блесну брал? — сочувствующе спросил рыбинспектор.
— По-другому неинтересно, — Балакирев сплюнул на траву кровь.
Чавычу выводить из воды нелегко, ее, заразу, надо обязательно положить на бок, на боку она меньше сопротивляется, не выставляет плавники парашютом, рогами не упирается и не уводит леску под выворотни, из-под которых уже ни чавычу, ни блесну не вытащить, а чтобы положить ее на бок, надо хорошо поработать катушкой, рыба сопротивляется, рвет леску, старается выбить спиннинг из рук, покалечить, изломать ловца — и ловец, на беду свою заякоривший водяного порося, уже из последних сил сопротивляется рыбе, воде — не рыба человеку, а человек ей, вот ведь как. Торчок-бобышка, сама ручка у спиннинговой катушки крохотная, иногда ее, глядишь, совсем на катушке нет, в бинокль надо отыскивать, скользкая, склепана, гадина, из третьесортного необработанного железа, сорвавшись, пластает руку до костей. Поиздевалась рыба и над Балакиревым.
— Больно?
— Больно! — не стал отпираться Балакирев.
— Из Петропавловска от нашего друга ничего не было? Ни звонка, ни телеграммы?
— Ничего не было, — Балакиреву не надо было объяснять, какого звонка ждал ладный, одетый в плотный непромокаемый костюм Крутов. В этом костюме Крутов, как рыба, — и сквозь лес, и сквозь воду, и сквозь комарье проходит нетронутым. Балакирев, если попробует в своем милицейском одеянии пересечь лес и реку, правя от одной сопки до другой, — не пройдет, ноги к другой сопке уже объеденный костяк вынесут, не капитана Балакирева, а его хребет, там костяк рухнет: заживо сжирают человека комары, клопы, клещи, мокрец, слепни, оводы, лесные глисты, кусачие мотыли, мухи, мошка, прочая мразь, которой в тайге в тысячу раз больше, чем людей на планете. И как только тех икорочников мразь не смолотит, и чем они, интересно, от паразитов оберегаются?
— Когда же из Петропавловска звонок либо телеграмма будет? Очень я этим делом интересуюсь, Петрович.
— Как что-то будет — дам знать, — Балакирев снова пососал сбитые костяшки.
Во дворе у Балакирева жили две собаки, седовато-рыжие, прямоногие, сильные, с крупными подушками лап: Белка и Рекс.
Белка лежала на траве, изящно обернув себя, словно дорогую игрушку, в брошенную бумагу, нос лапкой прикрыла, чтоб комары не отгрызли — тут длинноносых пискунов, конечно, меньше, чем в лесу, но тоже хватает, воздух звенит, подрагивает, словно в нем струятся, переливаются волны, а какие это волны, известно — след калиброванных камчатских комаров, которыми Балакирев закладывает свой служебный блокнот, как гимназисточка листками любимый альбом со стишками! У собак самое уязвимое место — нос. Все прикрыто, а нос нет, вот Белка его лапой и маскирует. А с другой стороны ноздри придавливает, чтоб вкусный запах сбить. Белка внимательно следит за хозяином, ничего не просит, Рекс же, здоровый лохматый дурак, носится вокруг стола, клянчит подачку. При всем том Рекс вежлив, без спросу ничего не берет.
Вот и сейчас — просит жабры, которые Балакирев вырезал у чавычи, стреляет теплыми лучиками — в глазах у Рекса словно бы костерки горят, если приглядеться внимательнее, то можно и людишек там найти, вокруг огня люди возятся, колдуют, творят что-то, но эти людишки — не Балакирев и не Крутов — другие. Балакирев подумал-подумал, сдернул со стола нежные чавычьи жабры и бросил Рексу — на Камчатке собаки, что кошки, рыбу едят с исключительным аппетитом. На материке им рыба противопоказана, а тут собачий доктор каждому псу прописал: кабысдох без рыбы — не кабысдох.
Рекс аккуратно взял жабры, зажал их зубами, кося глазом на хозяина, прошелся по двору, покивал головой, благодаря, показывая, как он доволен и что лучшая еда, существующая на свете, — это рыбьи жабры, хотя жабры Рекс не ел — брезговал, а когда Балакирев отвернулся, с презрительным видом выплюнул их в траву и, ловко ухватив одного из гольцов за хвост, стремительно, словно ракета, пронесся под крыльцо, сунул гольца в схоронку, вымахнул назад и снова взял жабры в зубы. Вильнул хвостом: спасибо, хозяин, очень вкусная это еда — чавычьи жабры!
Белка за всем внимательно следила, от нее ничто не укрывалось.
— Что думаешь делать? — спросил Крутов.