С почетом, с грамотами и денежным благодареньем ушел милый улыбчивый инспектор на пенсию. Сейчас часто видно, как он сидит дома, у окошка, улыбается; на его место заступил Крутов. И ахнул из пушки. Все — требования, требования, требования. Столько тут такого было, что хоть отступайся: и грузовую дорогу вдоль большой реки надо закрывать — от испуга у рыбы обмороки случаются, вверх брюхом всплывает, собаки ее из воды лапами к берегу подгребают: вроде бы мертвая рыба, не дышит, а она живая; икру на радость гольцам раньше времени выбрасывает, хищники только губы разевают — всегда наготове, а уж о том, как о камни ранится, шарахаясь от автомобильного рева, как дерет себя лосось — и речи нет; и свинарник лескинский надо сносить, да больно уж прочны корни оказались у геологов, и рука длинна — идет война, идет, все вроде бы на стороне Крутова, а победу он никак не может одержать, и подходы к нерестилищам нужно бы перегородить, поставить шлагбаумы и караульщиков при них — не пустых, а с ружьями, чтоб ни люди, ни машины не приближались, и профилактории, разбросанные вольно, где попало, — где чьи, где какая вывеска, профилакториев на участке Крутова целых пять — эти пять «государств в государстве» с земли, конечно, уже не соскребешь, поскольку они раньше, чем Крутов, родились, поэтому надо бы собрать их в одну горсть, да и под линзу увеличительную, чтоб все было видно, чтоб к недозволенному люди не тянулись, не то ведут себя отдыхающие, особенно пьяные, как звери. Иногда хуже зверей… Участок у Крутова такой, что попахивает двумя Франциями, тремя Нидерландами. Как, собственно, и участок Балакирева.
Неплохо бы поделить его на два, а лучше на три, не пожалеть денег и взять на зарплату еще людей. Либо дальше пойти — объявить эту зону заказной. Вот тогда рыба действительно в сохранности останется — и современнику, и веку грядущему…
Нырял Балакирев из темноты в свет, обходил выворотни, перелезал через поваленные деревья, уклонялся от ледяной дроби, громыхал на ходу сапогами, уезжая в выбоины, следил за Рексом и Белкой — хорошо живут они в паре, тут собак по дворам только в паре держат, так уж повелось, и парами в тайгу берут.
Проверили один ключ — никаких следов, даже ломаных веток нет, хотя ветрило лютует, гогочет, свистит, пугая живое, ухает, словно филин, улюлюкает, заставляя людей пускаться в бег, но люди его не страшатся, люди обошли одну сопку, другую, третью, обследовали еще два ручья.
— Надо подле ключей искать, у воды, возле сопок вряд ли, — посоображав немного, сделал вывод Балакирев, и Крутов с ним согласился: сопки покатые, много голья, кое-где камень проглядывает, там не схоронишься так, как в дебрях у воды.
И собаки голоса не подавали. Если что почуют — обязательно зальются дуэтом, такой концерт устроят, что мертвые на поселковом погосте костями задрыгают.
Балакирев любил размышлять на ходу, когда думаешь о чем-то — не так устаешь, не так шрам ноет, не так густо пот со лба катится, а если льет, то выедает ноздри не до крови, шаг бывает легче, ноги не кровянит, сапоги ловчее сидят. Зачем, спрашивается, мозги даны человеку?
А чтоб тяжести легче перемогать, чтоб жизнь была удобнее… О-ох, липовая все это философия! На бедненького, на несчастненького, на того, кого пожалеть некому. Балакирев сплюнул под ноги, ухватился за толстый старый сук, нависший над тропкой, на уровне лба — такой сук на ходу может полчерепушки снести. Надо обрубить его. Перемахнул через выворотень, остановился. Попросил Крутова:
— Слушай, сбей его, а? Наверняка кто-нибудь котелок себе срежет.
— Патрон жалко.
— Сбей, не жмись. Доброе дело сделаешь, а добро, оно обязательно зачтется.
— Кем? Чем? Для чего?
— Кем и чем — не знаю, а для чего — знаю: добро обязательно оборачивается добром.
— А зло злом?
— Зло злом.
Да, есть еще один тип инспектора — такого сегодня, кстати, судят в Елизове. Чернов его фамилия. Обычно Чернов ловил браконьера, прижимал его коленом к березе и рисовал протокол на двадцать пять рублей: такса у него была такая — двадцать пять рублей, как и у прежнего поселкового рыбмаромоя, только с другим подходом. На деле брал не четвертак, а сто рублей. Это была его вторая такса, для кармана: по первой таксе, по квитанции, Чернов сдавал деньги государству, по второй взимал, разница, что золотой песок, оседала на дне черновской грохотки. Если же прижатый к березе начинал сопротивляться, задавать дурацкие вопросы, Чернов нащупывал своими глазами глазенки браконьера и вгонял в них гвозди:
— Хочешь, я тебе вместо этого стольника судебное дело оформлю?
Тот раскрывал беспомощно рот, захватывал губами побольше воздуха и оседал всем телом:
— Нет, не хочу!
— Тогда гони стольник и — ракетой с речки! На предельной скорости, чтоб горючее целиком сгорало, не портило воздух.
И браконьер врубал вторую космическую, чтобы несгоревшее горючее действительно не портило воздух — бежал быстрее лани, подальше от страшного Чернова…
Рекс вдруг остановился, замер, вытянув к небу тупоносую морду, подобрался; Балакирев знал, что означает эта стойка. Не на птицу, не на зверя. Насторожился капитан, втянувшиеся в подскулья щеки сделались темными, их ровно бы присыпало порохом, в глазах заметалось беспокойство — неужто Рекс чувствует то… нет, нет и еще раз нет, не хотелось бы… Балакирев по-глухариному мотнул головой, Крутов, глядя на него, стянул с плеча дробовик.
— Не надо, — остановил его участковый, — ружье не понадобится.
— А вдруг медведь?
— Ведмедь, — у Балакирева горько шевельнулись губы, больше он ничего не сказал: если бы «ведмедь», Рекс вел бы себя по-иному, такой танец сейчас бы изобразил, так бы пел, а тут не медведь.
Белка тоже подтянулась, бросила выжидательный взгляд на хозяина: что ей делать?
— Ищи! — Балакирев, нагнувшись, поддел Белку под мокрый зад. Хотя чего искать? И так все уже понятно: работа выполнена тонко. Сложное позади — осталось простое.
— Неужто? — посерев лицом, неверяще спросил Крутов.
— Да!
Лескин лежал под ярком, прикрытый сверху трясущимся ольховником — словно бы со страху трясся кустарник, одной рукой, на которой мутной звездочкой поблескивало обручальное кольцо, Лескин упирался в камень, другую, подвернув, держал под собой. Голова по самые плечи была утоплена в воду, жидкие рыжие волосы трепало течение. Будто невесомые, неосторожно вылезшие из донной глины водоросли были эти волосы.
И цвет у них, как у Иркиных волос. «Может, они одной химией красились, — мелькнуло не к месту у Балакирева, — заметила Ирка у „хозяина“ седое волокнецо и засунула его башку в таз с краской. А дальше уже все само собою, дальше — химия».
— Черт побери! — подавленно прошептал Крутов и притиснул пальцы к горлу — его сейчас должно было вырвать, Крутов дернулся, плечи его перекосились, он сжался. Хоть и побывал Крутов в армии, хоть и носил погоны прапора, хоть и брал призы по стрельбе из малопульки и боевого пистолета, а мертвецов боялся.
— Ты это… ты отойди лучше, постой на бережку, отдохни, — попросил его Балакирев, соскользнул в ключ и стремительно — а вдруг Лескин еще жив, не захлебнулся и его можно откачать, — ухватился за жидкие, бьющиеся в течении волосики, приподнял голову, немного подержал на весу и опустил.
Голова была тяжелой, каменно-холодной, неувертливой — Лескин пролежал в воде часов десять, не меньше. Из открытого рта выплеснулась прозрачная, словно стекло, струйка, с нею какая-то маленькая наглая рыбеха.
— Эх, Лескин, Лескин… — вздохнул Балакирев, вытащил из кармана платок, отер щеки, лоб, глаза, вздохнул еще раз, покосился на Крутова: как ты там, товарищ чемпион?
Чемпион почувствовал себя чуть лучше — остановившимися, будто бы заржавевшими глазами он смотрел на Лескина, в горле у него что-то попискивало, но наружу не просачивалось.
— Его что, убили? — услышал Балакирев шепот рыбинспектора, губы Крутова даже не шевельнулись, ничто не протиснулось сквозь них, а шепот раздался.
— Если бы я знал, — сказал Балакирев.
Странное дело, даже ветер стих, перестал гоготать и куражиться, словно бы понял: произошло несчастье — и проникся сочувствием.
Одет был Лескин в обычную свою одежду, в которой Балакирев много раз его видел, — в синюю, плотной полуджинсовой ткани куртку, которая и для работы, и для магазина, и для общения с Иркой годна, в вельветовые, довольно новые брюки, что уже полгода продавались в поселковом магазине, с кожаной этикеткой на поясе «Монтана» — итальянские, и поношенные кроссовки отечественного происхождения. М-мда, наряд на все случаи жизни, хоть в кино в нем, хоть на ковер пред начальственные очи, хоть в изысканное общество. Примета времени, можно сказать, характерная черта — одеваться на все случаи. Очень это удобно. Особенно для человека, который постоянно спешит.
Лежал Лескин так, будто случайно сорвался с бережка, ткнулся головой в воду, и нет бы ему тут же выскочить назад, рассмеяться нервно либо матюгнуться — он не выскочил. Переломилась у него какая-то костяшка в шейном столбе, хряпнула, удар переломил нерв, гибкое тело сделалось неподвижным, чужим, Лескин потерял сознание и захлебнулся.
Балакирев прощупал воду рядом с Лескиным: нет ли чего, потом помял пальцами затылок, вгляделся в жидкие, развеваемые холодным ключевым теком волосы — а вдруг какая-нибудь помятость, шрам, синяк, ссадина: Лескина ведь могли оглушить камнем либо хлобыстнуть по виску тяжелой сырой деревяшкой и спихнуть в воду — нет, череп у утопленника был цел.
Отогнул воротник куртки и зябко передернул плечами — на шее четко были видны темные, изнутри набрякшие кровью следы: отпечатки пальцев наподобие тех, которые оставляют преступники в картотеках, только без рисунка, общий контур, пятна, и все. Рука, что оставила след, была железной. Выходит, Лескина перед тем, как бросить в воду, придавили — примяли сонную артерию либо просто перекрыли глотку, свет померк перед Лескиным, его бросили в ключ и подождали, когда захлебнется.