— Да нет вроде бы, — в один голос ответили лейтенанты, — спасибо за заботу.
— Дальше в гору будем идти, тут гольцы.
— Далековато ваши подопечные забрались, товарищ капитан.
— Для них чем дальше — тем лучше, ушли и думали, что создали государство в государстве, ан нет! Па-адъем, ребята! — скомандовал Балакирев и первым двинулся дальше.
Тропы тут вроде бы и не было, заросла, да и раньше была-то чья — не поймешь, тут и звери и люди одними и теми же стежками ходят, все одну землю толкут, сейчас и эта топанина уже не ощущалась под ногой, заросла. Вместо нее — целина, шеломанник, ольховник, кусты кипрея, расселенного, кажется, по всему миру, скрипучий бересклет.
Прошли каменную опояску, стали подниматься по голью — непонятно, что было под ногой, глина не глина, грязь не грязь (грязь тут мылится, будто щелок), ухватиться не за что, стать не на что, дышать люди начали с трудом — все-таки высота, слышно их издали. Паровозы, а не люди.
— Тише! — предупредил Балакирев. — Шумим, как на железной дороге.
Через полчаса снова дал отдохнуть, оттянул рукав, поглядел на часы — укладывается ли группа во времени? Во времени укладывались. Подумал снова: что-то слишком легко у него сегодня на душе, настроение какое-то приподнятое, словно он идет на первомайскую демонстрацию, шаг такой, что подошвы земли не касаются — не к добру это! Обычно на подобные операции он уходил с тревогой, сердце иногда молотило так, что голове было больно, перед операцией предпочитал не есть, не пить, как солдат на фронте, готовящийся к атаке, — идти лучше с пустым желудком, если пуля попадет в набитый пищей — верная смерть, все закиснет и загниет, кишки вспучатся. Пустое брюхо промывать и обрабатывать легче — тут шансов на жизнь больше.
Но прошло время, к операциям вкус выработался, появился опыт, а нюх, чутье, наоборот, подугасло: старый работник в деле ведет себя уже совсем не так, как молодой, — отсюда, наверное, и страха меньше.
— Вперед! — скомандовал Балакирев. — Осталось немного.
Прошел метров сто, за ним группа, старавшаяся следовать беззвучно, нога в ногу, след в след, двинулся вдоль обнаженной каменной стенки, с которой срывались капли, падали вниз со стеклянным звоном — Балакирев еще в прошлый раз приметил, что наверху из-под земли выметывается теплая термальная струйка, разбивается, несется вниз, брызгается — значит, достигли этой отметки, засек и только сделал шаг вперед, как вдруг увидел, что из-за темного поворота, перегораживая ему путь, вываливается огромная плотная фигура.
«Мякиш!» — мелькнуло в голове холодное, Балакирев прижался к мокрой жаркой стенке и в то же мгновение выдернул из кобуры пистолет: хорошо, что кобура была расстегнута.
Фигура распластала темноту своей тяжестью и почти беззвучно легла на тропу, в лицо Балакиреву ударила морось, под ногами дрогнула пустота: земля, камни здесь были пустыми, выеденными изнутри — вулканическая порода.
— Черт! — выругался Балакирев: ничего себе дура от скалы отвалилась. Отер лоб, почувствовал, что пальцы дрожат — вот тебе и легкость, вот тебе и безмятежность. — Чуть-чуть под этого дядю не угодили, трех шагов не хватило.
— Счастливая звезда. На каждого счастье наверху распределено. По дням. Твой день — сегодня, — Галахов подтолкнул его под локоть. — А мы с тобой за компанию.
— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь… Возьмем «братиков» без всякой крови, тогда и будем насчет счастья разговор вести. — Балакирев вспомнил, как спотыкался на тропе, ехал на подошвах, словно на лыжах, немного помолчал и добавил: — У меня другое мнение.
— И как она только без звука, без треска, а? Загадка природы!
— Вперед! — Стоять в этом месте не годилось, отвалился от гольца один зубец, может отвалиться и второй — здешние камни разъедает кислая вода. — Не стоять тут, лейтенанты!
Галахов первым ушел в темноту, за ним остальные, Балакирев двинулся замыкающим. Беззвучной рысцой, не выпуская пистолета из руки.
Через несколько минут бега голец уполз назад, и Балакирев сипящим срывающимся шепотом остановил группу.
Вообще-то Балакиреву следовало выругать себя — не надо было ему держать пистолет в кобуре. Забыл дед старые уроки. Если б это был не мертвый зуб, а живой проворный Мякиш, он бы превратил Балакирева в сито, сквозь дырки можно было бы разглядывать небо.
Капитан передвинул кобуру назад, под куртку, пистолет сунул в рукав, зацепил за резинку: отсюда он сможет достать его в считанные миги и не делать никаких ковбойских движений — это только в кино ковбои выхватывают оружие с умопомрачительной быстротой, в жизни такого не бывает. В жизни все куда медленнее, некрасивее. И люди умирают страшно, до последнего цепляясь за жизнь, сипят, каются, молят небо и других людей, чтобы с ними поделились жизнью, но как поделишься, если умирает человек безнадежный, отпетый — его во всех церквах, во всех отделениях милиции и исполкомах давно уже отпели, а он еще живет, — унижаются, мочатся под себя, и больше, чем просто мочатся, потом их приходится из вонючих портков вытряхивать… Тот, кто производит роковой выстрел в преступника, жалеет потом об этом. Ни святые, ни земные, ни аристократы, ни чернь, ни герои, ни подонки, ни старики, ни молодые — никто не умирает красиво, смерть всегда бывает страшна, всегда безобразит человека.
— Вперед! — снова скомандовал Балакирев в темень, такую тихую и в ту же пору полную разных звуков: в ночи шуршали птицы и мыши, неподалеку бесстрашно тявкал щенок лисицы, бормотал крупный упитанный глухарь, устроившийся наверху, в каменьях; зажав в клюве молодую кедровую шишку, глухарь мотал головой — никому не отдам, никому не отдам! — в ключе возилась выдра.
Через полчаса они уже были в распадке. Оглядели, послушали ночь. Здесь уже было по-настоящему тихо: птицы это место облетали, звери шли в обгиб, опечатывая лапами многокилометровое пространство, оставляя на камнях кровь — недобрым был этот тихий и доверчиво-сонный в спокойный ночной час распадок.
В жилой землянке сейчас должно было находиться два «лесных брата», Мякиш и кто-нибудь еще. Огромный, приметный и в лесу и в городе, Мякиш, пока наблюдали за распадком, ни разу не выходил из землянки. Балакирев склонился над лейтенантами-оперативниками, показал, где им надлежало находиться, задача — перекрывать тропку — ход из землянки; Крутову велел стать в середине тропки и взять под прицел дверь землянки, Галахова поставил у двери, у самого распаха, себе Балакирев отвел самое рискованное — ему надлежало первым войти в землянку.
Спокойно, тихо на сердце у Балакирева, оно едва шевелится, словно просеченное пулей — Балакирев не ощущает его. Как по-прежнему не ощущает шрама — шрам не болит. Не ощущает усталости и лет своих. Покойно Балакиреву — он у цели, все неведомое позади.
«По местам! — жестом скомандовал Балакирев и в ту же секунду отработал отбой, предостерегающе поднял руку: — Группа, замри!»
Беззвучно распахнулась дверь землянки, на пороге показалась литая фигура, заслонила проем целиком, для света не осталось даже щелки. Мякиш. Своих дожидается.
Мякиш приложил ко лбу руку и стал походить на былинного богатыря — красавец, коня только не хватает да палицы со щитом. Всмотрелся в темноту. Свет двух керосиновых ламп, горевших в землянке, все-таки мешал Мякишу, он притворил дверь и слился с ночью. Ничего не стало видно, ни распадка, ни неба, ни землянки, ни самого Мякиша.
Было слышно, как тяжело, с сопением пароходной водоотливки задышал богатырь, обозрел окрестности, далеко в кусты послал увесистый плевок, спустился на несколько шагов вниз, отметил этот проход новым плевком, чуть не выворотив им цепкий куст стланика, только молодые шишки посыпались с веток, через минуту в нем заработала неведомая шумная машина, и сильная, словно бы пущенная из пожарного брандспойта струя подняла сбитые шишки на гребень, поволокла куда-то в камни. Мякиш не боялся, что здешняя природа может пострадать от такого напора и в ней что-то сдохнет, он природу к себе приучил.
Сделав дело, Мякиш поднялся к землянке и, не оглядываясь, не ощущая опасности, втянул свое мощное грузное тело в теплое уютное нутро.
— По местам! — скомандовал Балакирев и первым двинулся к землянке, бесшумно перепрыгнул через глубокое русло Мякишева ручья, поднялся и в последний миг, поддерживая своих ребят, оглянулся. Поморгал глазами — ему сделалось еще покойней, чем было раньше, хорошо сделалось — худо было бы, если б он стоял один у этой землянки, а так он вместе с ребятами, улыбнулся им прощально, подумал о том, что Мякиш сейчас явно может рвануться к двери с ножом, с ружьем, либо с пистолетом — никто не знает, какое оружие у него имеется, и это движение надо будет предугадать, предупредить, еще раз тихо улыбнулся и спокойно потянул на себя дверь.
Дверь раскрылась бесшумно — здесь любили обихаживать жилье, следили за ним, если корежилась мебель — ее чинили; если начинали визжать петли — обрабатывали жиром; лампу, начавшую заморенно мигать, под самую закупорку наполняли керосином. Горели две десятилинейки — здесь ко всему еще любили широко и богато жить, не экономя горючее — свет ударил Балакиреву в глаза.
— Добрый вечер! — спокойно произнес Балакирев и закрыл за собою дверь.
Мякиш по расчету должен был метнуться к двери, должен был повалить Балакирева, впиться пальцами в глотку, узнать, что за человек появился, но Мякиш не кинулся, только вздрогнул нехорошо. Колыхнулся всей огромным водянистым телом и замер. Балакирев мгновенно сообразил, иначе говоря, вычислил, почему Мякиш повел себя так.
Ведь Мякиш только что выходил из землянки, слушал распадок, осматривал — а это он умеет делать не хуже самого востроглазого таежника, за годы мыканья и волчьей жизни он все научился примечать и слышать, его насторожила бы даже помятая былка у двери землянки, сбитый с места голыш или лишняя примятость в земле, но ничего этого Мякиш не увидел — этого не было, он убедился в тиши и спокойствии, в незыблемости своей и своих «братьев», а тут — неожиданный гость.