В новой, укрупненной структуре места для Широкова не нашлось, и он очутился, как принято говорить в таких случаях, за штатом.
А быть за штатом — это все равно, что находиться в мертвой зоне, где лишний раз не шевельнешься, не чихнешь, не сделаешь зарядку — там вообще нет никакого движения. Работы нет, а находиться без работы Широков не привык — без работы человека обязательно засасывает трясина, увязаешь в ней с руками и ногами, по самую макушку и в конце концов делаешься никем.
Плюс ко всему Широкова, который никогда не имел недоброжелателей, появился недоброжелатель — такой же, как и он майор, только работал этот майор не в низах, не ползал по буеракам на брюхе, превращая в дыры и лохмотья пятнистый защитный костюм, а больше корпел над бумагами, готовя руководящие указания, сидел на заседаниях, иногда вещал с трибуны, проводя воспитательную работу, и так далее — в общем, был этот майор похож на настоящего клеща.
Первый раз он появился в комендатуре, когда та была уже укрупнена, и Широков остался не у дел — думал, что вообще задвинут в дальний угол и его не видно, теперь к нему вряд ли кто прицепится, но это оказалось не так. Прицепились.
Подвижной, моторный, с зоркими глазами, майор из регионального управления, — умеющий, как он считал, хорошо отличать настоящее от ненастоящего — вызвал к себе Широкова и, глянув на него недовольно, почти брезгливо, покачал головой:
— Ну, вы и даете, майор! Решили поссорить пограничные войска с армией? Ну и ну!
— Даже не думал, — жестким тоном, словно бы в глотку ему попала пыль, проговорил Широков и поморщился — не понравился ему этот румяный пряник.
— А думать надо… Хотя бы иногда, — становясь еще более брезгливым, произнес гость, — фамилия его была Бузовский. — Это еще никому не мешало. Понятно?
— Так точно! — коротко ответил Широков, — он решил не ввязываться в перепалку и задавил в себе внезапно появившуюся злость (с ним еще никто не разговаривал таким тоном, поэтому основания для злости были), разом становясь спокойным, даже отрешенным.
А когда он загоняет себя в такое состояние, как в некое помещение, то на него можно давить сколько угодно, ни одна ядовитая стрела не достигнет цели, поэтому Бузовский мог яриться сколько угодно, мог вообще вспыхнуть костром — на Широкове ни одна шерстинка не загорелась бы.
— Смотрите, майор, теперь вы находитесь под контролем, — произнес Бузовский предупреждающе, с назиданием в голосе, ткнул в воздух указательным пальцем и добавил: — Под моим личным контролем!
— Так точно! — выбил из себя Широков и усмехнулся: в конце концов он с этим борзым майором находится в одном звании, что Бузовский — майор, что он… Хотя Бузовский моложе и при его связях, гоноре и приближенности к партии, заменившей КПСС, может стать генералом, а Широков генералом не станет никогда. Да и хребет у него не такой гибкий, как нужно.
С другой стороны, верно говорят: миром правят не те люди, которые умные, а те, которым больше повезло.
Редкостное озеро, где водились невиданные породы рыб, а берега сохранили древнюю первозданность, которое пытался защитить Широков, было отдано на потребу бывшему знатоку реставрированной мебели — вскоре на берегах его заурчали моторы автомобилей и послышались звонкие голоса бойцов строительного батальона.
Вместе с бойцами прибыл и целый отряд смуглых мужиков в тюбетейках — для выполнения черновых работ.
Первобытная красота озера была испоганена, раздавлена, словно яйцо, сваренное всмятку, а потом сброшенное со стола на каменный пол; Широкову, который несколько раз приезжал на озеро, это было больно видеть.
Но поделать что-либо он не мог.
В последний раз, приехав на озеро на своем «уазике» и оглядев высокие, подпиравшие макушки сосен палаты бывшего мебельного короля, он поморщился — король этот, человек нехорошей масти, погубит озеро, разве непонятно? Почему это не могут усвоить Бузовский и министерские «шестерки» с лампасами на штанах?
Сосны были острижены от веток по самую макушку и больше походили на пальмы, чем на сосны, земля изуродована траншеями, исчеркана, утрамбована колесами тяжелых грузовиков.
Широков сжал кулаки: попался бы ему сейчас на глаза этот Бузовский!
Немое желание его, словно некий клич, было услышано, он увидел Бузовского, возникшего в дальнем углу строительной площадки.
Майор Бузовский был доволен самим собою и своей жизнью — он был сыт, хорошо одет и обут, стремительно шел вперед по службе, имел крепкие связи не только в своих кругах, но и в кругах более высоких, считался желанным человеком в ресторанах (а Широков последний раз посещал ресторан, когда еще была жива Аня, — проездом в Самаре, на железнодорожном вокзале), в общем, многое что возвышало Бузовского над Широковым… Правда, боевых орденов и медалей у Бузовского не было, а у Широкова были…
Хотел Широков незаметно покинуть барскую площадку, которую опекал Бузовский, но что-то удержало его, и он остался стоять под корявым развесистым дубом, от которого почему-то пахло хлебом. Может, это был особый дуб? Хлебный, сухарный или что-нибудь в этом роде?
Бузовский, по-хозяйски заложив руки за спину, прошелся по площадке, осмотрел механизмы и людей, в нескольких местах остановился, выговаривая что-то рабочим. Те почтительно согнулись перед ним, покивали согласно стрижеными головами, украшенными тюбетейками, и вновь принялись за дело — вполне возможно, с учетом замечаний, а может быть, и нет: нынешних работяг, зашибающих деньги на стройках, — и немалые причем деньги, — понять бывает трудно, но Бузовский и не стремился их понимать.
Он отдавал приказы, при этом нисколько не сомневался в том, что приказы эти будут исполнены.
Из подъезда строящегося дворца неожиданно вышел человек, которого Широков узнал сразу — это был тот самый чиновник, что требовал от него карту Снежного озера и здешних мест, — злится этот деятель, наверное, до сих пор… Наверняка злится, ибо чиновники злопамятны.
Увидев Бузовского, молодой человек призывно помахал ему рукой и поспешил навстречу. Не все майоры бывают тупы и упрямы, как Широков, есть, слава богу, еще офицеры, которые понимают, какое важное государственное значение имеет эта стройка, только благодаря таким людям еще стоит на ногах наша страна, — не будь Бузовских, мы бы давно лежали на боку…
Продолжая бодро взмахивать рукой, чиновник шел на сближение с Бузовским, к Широкову же на сближение тоже шла целая группа — таджики, наряженные в голубые рабочие комбинезоны.
С собою таджики несли здоровенную бензиновую пилу, предназначенную, наверное, для того, чтобы резать под корень гигантские африканские баобабы. Широков оглянулся: чего же тут пилить? Не дуб же, под которым он стоит, — этому дереву не менее ста пятидесяти лет, а может, и все двести — за снос такого реликта можно запросто угодить под статью Уголовного кодекса.
Было жарко. Вдохновленные теплом, особенно громко кричали разные цикады, кузнечики, сверчки, пожиратели листьев, жуки, прочая живность — вполне вероятно, древнего происхождения, — Широков только сейчас обратил внимание на этот неистовый хор, покачал головой: уж не к дождю ли эти громкие песни, а? Либо к чему-нибудь другому, более значимому?
Чиновник обнялся с Бузовским, майор доброжелательно похлопал его по спине, будто любимую лошадь, приносящую в зубах золотые яйца… Слишком много значило это похлопывание по спине.
Таджики тем временем окружили Широкова, положили на землю пилу с крупной зубастой цепью и, задрав головы, чтобы получше видеть макушку дуба, начали что-то обсуждать. Жаль, что Широков не знал таджикского языка… Он покосился на таджиков, оглянулся. Рядом с дубом-гигантом росло еще несколько дубов, но по сравнению со старейшиной они были малыми детишками — не дубы, а дубки. Детсадовцы.
Растут эти деревья медленно, приживаются трудно. Неужели таджики получили приказ спилить их? У Широкова при мысли об этом даже заломило виски — проникла туда боль и осталась, не желая выбираться. Тьфу!
— Вы чего собираетесь делать, громодяне? — спросил он у таджиков.
— Ты нам это… мешаешь, — сказал ему один из пильщиков, рослый накачанный парень с жидкой курчавой порослью на подбородке — похоже, старший в бригаде.
Судя по глазам парня, он был готов спилить что угодно, лишь бы ему за это заплатили.
— Как это так… мешаешь? — Широков не выдержал, даже подбоченился — жест был хозяйским.
— Мы сейчас это… пилить будем, — сказал ему бригадир.
— Что будете пилить?
— Все!
— И этот дуб тоже? — Широков постучал носком сапога по основанию дуба, обтянутому прочной, от времени затвердевшей, как чугун корой.
— Да, — бригадир сплюнул через нижнюю губу, — его будем пилить первым.
— Он находится под охраной государства, — сказал Широков.
— Ничего не знаю. Мне приказано спилить — я спилю.
Широков передвинул кобуру пистолета на живот, предупредил таджика:
— Только попробуй!
У того в глазах зажглись опасные холодные огоньки, он аккуратно отступил от Широкова и что-то сказал своему помощнику — маленькому, лысому, в нарядной плисовой тюбетейке, надежно прикрывавшей голую макушку.
Помощник выкрикнул тонким сорочьим голосом: «Ага!» — и затопал кедами по тропке, ведущей к строящемуся зданию, только тонкие китайские штаны его зашуршали на бегу крахмально. Подбежал к Бузовскому, продолжавшему обниматься с чиновником, будто с родной мамой, прокричал что-то.
Бузовский выпрямился резко, словно получил удар кулаком в одно место. На солнце блеснули его крепкие зубы, Широков подумал, что человек этот перекусит кого угодно с легкостью необыкновенной, даже бегемота переполовинит и получит от «процесса», говоря горбачевским языком, удовольствие. Бузовский оставил чиновника и, круто развернувшись, зашагал к дубу, под которым находились таджики и Широков.
— Что тут происходит? — прокричал он издали, зыркнул на таджиков грозно. — Почему не работаете? В чем загвоздка? — Перевел взгляд на Широкова: — А вы чего тут делаете, майор?