– А пушку я дома забыл.
За день до последней явки Джеймса в суд Билл Хьюстон вызвал брата на разговор. Пригласил в кофейню, а не в пивную: Джеймсу следовало дать понять, что дело нешуточное.
– Гляди-ка, всякое в этой жизни бывает. Всё, что я знаю, так это то, что тебе стоит подольше держаться от камер строго режима, потому что оттуда вечно кто-то срывается, а потому ты всегда сидишь взаперти. Так что, пока будешь ждать, куда тебя определят, втирай без умолку о своём образовании. Какие тебе ни попадутся кураторы, или как их там, ну, эти ребята, в общем, кто с тобой ни заговорит, ты ему втирай: «образование, образование». Ты хочешь окончить старшую школу, хочешь какому-нибудь навыку обучиться. Просто заговаривай им зубы вот этой всей ерундой, тогда тебя на усиленный режим переведут. Усиленный режим – вот куда тебе нужно. Там и житьё попроще. Люди не такие двинутые. В любое время, когда захочешь, можно во двор выходить. Хорошо там. А на строгач тебе не надо, ты уж мне поверь.
– А что там вообще за народ?
– Где? На усиленном?
– Да во Флоренсе. Везде, на усиленном, на строгом.
– Ну как, народ-то там всякий есть.
– Старик там? Батя твой?
– Он мне не батя. Это он тебе батя.
– Да хоть кому. Там или где?
– Ага. На строгом досиживает. Или нет. По-моему, вышел уже.
– Точно?
– Ага. По-моему, вышел. В любом случае, она его навещать перестала.
– Больше не ходит?
– По крайней мере, с тех пор, как откинулся я. Насколько знаю. Значит, её муж где-то ещё, надо думать.
– Где?
– Почём я знаю. В другом месте где-нибудь.
Билл оставил младшего брата, напоследок пожав ему руку, не уверенный, что успешно донёс нужную мысль, и направился в центр, чтобы проверить, не найдётся ли какой-нибудь работы на бирже подённого труда, или погулять по парку. Пришла пустынная осень, пора подрезки садов. Он наблюдал, как люди под стон бензопил кронируют оливковые деревья вдоль проспектов, и чувствовал, что всё это происходит у него внутри.
Он мечтал о мотоцикле. Задумывался, сложно ли угнать железного коня. Ходил по городу в поисках его сначала у пивных, а затем и по самим пивным – в поисках «счастливых часов» и скидок на портвейн. В качестве марочного вина портвейн не нравился никому, но люди, находящиеся в его положении, давно уже подсчитали, что именно в портвейне крепость наилучшим образом сочетается с дешевизной.
– Вязкий и приторный до тошноты, – заявила женщина средних лет, уныло произнеся тост за его здоровье. – Да я не про вас! – сказала она. – Я про портвейн. Он сладкий. А вы с кислой миной сидите. Я вот тоже кисну.
Её злоключение, поведала она ему, состоит в том, что её зять погиб во Вьетнаме. Хьюстон рассказал, что у него только что вернулся оттуда брат.
– Да ну? Действительно? Ну-ка подите-ка сюда, – велела она, – надо вас кое с кем познакомить, – повела его за руку к одной из кабинок и представила ему свою дочь, овдовевшую из-за войны после долгой разлуки с парнем, за которого вышла замуж всего за неделю до его отправки на фронт. Смерть застигла его почти под самое окончание службы. Хьюстон поглядел на свадебные фотографии. Нет, такие мероприятия его не интересовали. Дамы проставили пива. Молодая вдова выпила слишком много, но вместо того, чтобы заплакать, рассказала, как плакала на похоронах своего молодого мужа да как радовалась тому, что плачет, потому как боялась, что не сможет выдавить ни слезинки. Последние десять дней после того, как ей пришло извещение, она провела с облегчением. Теперь не придётся принимать его у себя дома и узнавать заново с чистого листа. В отсутствие мужа она сильно изменилась. Не знала, что с этим делать. На похоронах ей преподнесли флаг, сложенный в виде треугольника.
– Да, теперь у меня есть свой личный флаг.
– Без балды? Прям свой собственный? А-а, вы имеете в виду американский флаг. «Былую славу»! – прижался Хьюстон ногой к её бедру.
– Да нет, его вроде ведь не называют «Былой славой»? Как-то по-другому…
– По-другому, кажется. Ага.
– «Звёздочки и чёрточки» или что-то в этом роде…
– Там мой младший брат служил. В пехоте. Заслужил себе «Пурпурное сердце».
– Что, правда? «Пурпурное сердце»?
– А то как же!
– Что с ним случилось?
– В туннеле на ловушку напоролся. На одну из этих ихних ям с зубочистками. Или на растяжку наступил, или что-то в этом роде.
– Ух ты. Ну и дела.
– Могло быть и хуже. Эти вьетконговцы устраивают самые разные хитрожопые западни. Ему-то, по факту, достался один только бамбуковый колышек. Но ведь это рана. Она стоит «Пурпурного сердца».
– Ну ничего себе. Он был «туннельной крысой»?
– Не знаю, кем он там был. В итоге оказался среди «дальнюков». Чёрт возьми, я держал его на руках и обслюнявливал ему лицо. Вот знаете – пускал слюни и снова заглатывал.
– Фу-у-у! – в один голос протянули обе женщины.
– Вот как мы, моряки, обращаемся с этими ихними «дальнюками».
– Фу-у-у!
– Ага. Очуметь можно!
– А мой муж со мной развёлся, – сказала мать. – Ощущение ровно такое же, как будто умер. Разве что флага тебе за это не дадут, а я всё ещё каждый день думаю о том, как бы его прикончить.
– Это она о вашем отце? – спросил Хьюстон девушку.
– Если верить врачам, – подтвердила она.
Как только мать встала, чтобы сходить в туалет, Хьюстон предложил:
– Хочешь, завалимся в какой-нибудь дешманский мотель, телик посмотрим или что-то типа того?
– Были бы у тебя деньги, милый, а у меня-то время найдётся.
– Гляди сюда. Видишь, что это такое?
– Полтинник с профилем Кеннеди.
– Вот и все мои сбережения. За ещё хотя бы пятьдесят центов я эту монетку себе в задницу затолкаю. Бутылку себе об маковку разобью.
– У меня и деньги найдутся, милый. Я получаю военную страховку.
Девушка прижалась к нему и легонько коснулась пальцами его волосатой груди. Ночью в пустыне температура опускалась ниже десяти, но Билл Хьюстон по-прежнему расхаживал в чёрной кожаной куртке на голое тело. Именно за это его прозвали на улице «Кожаным Биллом». Остальной его гардероб составляли пара джинсов и пара ботинок, истёртых всевозможными неровностями жизненного пути.
– Тогда лучше давай слиняем, пока мама не вернулась, – предложила девушка.
Наутро, когда он открыл глаза, выяснилось, что она ушла из мотеля раньше его. Человек целеустремлённый поднялся бы с постели первым и порылся бы у неё в кошельке. Он же вместо этого провалялся под одеялом, наслаждаясь снами, которые сейчас напрочь улетучились из памяти.
Билл Хьюстон прожил без малого двадцать пять лет, невзгоды расцвечивались его собственным сознанием броскими красками юношеских приключений, за которыми когда-нибудь последует период усердного самосовершенствования, а затем – успешной и праздной жизни. Но конкретно этим утром он чувствовал себя человеком, который оказался за бортом вдали от какой-либо гавани и держится на плаву исключительно для виду, ожидая, пока его не покинут последние силы.
Когда уже его вынесет к берегу? Когда уже ему будет ниспослан дар отчаяния? Он так и оставался под одеялом в прохладной, пропахшей лизолом комнате, пока в дверь не постучал управляющий. Билл попросил дать ему десять минут, принял душ и вернулся в постель, чтобы дождаться следующего стука: этот стук будет означать, что пора выметаться.
У Джеймса был сосед по комнате – тоже ветеран, байкер по имени Фред; у Фреда имелся «харлей», который занимал бо́льшую часть гостиной. Джеймс однажды заметил, что его друга что-то давно не видно, может быть, месяц или даже два, и вот, чтобы призвать его обратно, если только он ещё жив, Джеймс пустился на мистическое кощунство – оседлал «харлей» Фреда и повернул ключ зажигания. Три удара ногой, и машина взрывообразно завелась, зарычала под ним, задёргалась. Он выпустил сцепление, она рванулась прямо в стену, и вот он обнаружил, что лежит под нею на полу гостиной. В одиночку Джеймсу с трудом удалось поставить машину в вертикальное положение – слишком уж много он пил и слишком долго сидел без дела: такой образ жизни превратил его в мешок с костями. Неудивительно, что он проиграл столько драк. Однако ему нравилось проигрывать, он наслаждался этим своего рода праведным оцепенением, когда сворачиваешься в клубок, а кто-то пинает тебя по голове, спине и ногам, наслаждался тем, что лежит лицом в собственной крови под крики: «Прекратите! Хватит! Вы его убьёте! Вы его убьёте!» – потому что кричавшие ошибались. Они даже близко не подобрались к тому, чтобы лишить его жизни.
1983
Хао подошёл к кухонному столу с номером «Нью Стрейтс таймс» и выключил небольшой электровентилятор, чтобы тот не мешал читать. Ким поняла: его беспокоил не шум вентилятора, а то, что поток воздуха не даст нормально развернуть газету. Каждый вечер он садился здесь с утренним выпуском «Нью Стрейтс таймс», которую приносили доктору Бургуа, а по четвергам и пятницам – также с принадлежащим доктору свежим «Эйшавиком», и в нижнем белье просматривал новости на английском. Какой был смысл каждый день читать газету на чужбине? Даже если ты здесь живёшь? Ким не возражала, если он сообщал ей о различных событиях, которые творились в мире, но запретила упоминать какие-либо новости о богопротивных малазийских празднествах. Из-за окружающего их исламского колорита – заунывного плача муэдзинов и публичных церемоний обрезания тринадцатилетних принцев – Ким чувствовала себя неуютно. Однако это место ей подходило. К ней вернулась бодрость – словно она снова стала подростком. Доктор Бургуа лечил её бесплатными лекарствами из своей больницы, а на улицах Куала-Лумпура было полно китайских травников, которые поддерживали её в добром здравии. Некоторые прочили ей иммунитет ко всему на свете. Такое ей было не нужно. Если не суждено умереть от болезни, значит, тебя погубит невезение.
Муж перестал читать и поднял глаза на неё. Потянулся к пустой чашке и заглянул туда, как будто от внезапно нахлынувшей потребности изучить её содержимое невозможно было продолжать чтение. Ким сказала: