В условиях новой экономической политики органы ВЧК – ОГПУ претерпели серьезные изменения, и, пожалуй, главное из них заключалось в выработке под руководством Дзержинского правовой базы карательной политики ведомства безопасности с учетом приобретенного опыта. Прежде всего, были четко определены права и обязанности сотрудников всех центральных и местных органов ВЧК с учетом новых исторических условий. Это стало основой для ведения борьбы с преступными элементами. Председатель ВЧК – ОГПУ рассматривал укрепление законности как общегосударственную задачу. Пути для достижения цели – убеждение, профилактика, общественное воздействие на правонарушителей, совершенствование юридических гарантий законности в сочетании с принуждением для исполнения правовых установлений. Он настаивал на необходимости решительной борьбы с преступностью. «Либеральное чувство жалости и абстрактной справедливости, – отмечал он в записке в ЦКК РКП(б), – наносит огромный вред делу борьбы с преступностью, не отвечает задачам защиты классовых интересов трудящихся, разлагает неустойчивые элементы и вместо искоренения преступности приводит к увеличению числа преступников». В то же время Дзержинский выступал против чрезмерной строгости: «Все излишние строгости, не вызываемые этой целью (изоляция для целей следствия. – Примеч. авт.), – преступление, рождающее справедливое возмущение и новые преступления… Надо не озлоблять людей и не грешить против нашей коммунистической морали». Он учил внимательному, вдумчивому рассмотрению всех «за» и «против», умению анализировать обстановку и причины, породившие преступления, требовал знания законов советской власти.
При его непосредственном участии определены правила ареста, ведения следствия, содержания под стражей и освобождения арестованных и осужденных.
Правила ареста. В 1917—1921 гг. практически каждый военный и гражданский мог быть арестован органами ВЧК и заключен в концлагерь или тюрьму только по подозрению, как потенциальный противник власти или коммунистической идеологии.
Дзержинский стремился строго регламентировать поведение лиц, принимавших участие в аресте. Он писал, что «вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовало добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это – зло, что наша задача, пользуясь этим злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он – представитель советской власти рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость – пятно, которое ложится на эту власть». Председатель ВЧК утвердил инструкцию для производящих обыск и дознание. В ней говорилось, что оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность; обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое (выделено Ф.Э. Дзержинским. – Примеч. авт.), никакие нравоучения и окрики недопустимы; ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда; угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы. «Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до трех месяцев, удалению из комиссии и высылке из Москвы»[141].
Исходя из политических соображений, председатель ВЧК особое внимание обращал на индивидуальный подход к аресту некоторых категорий советских граждан: сотрудников правоохранительных органов России, буржуазных специалистов, и, безусловно, особый подход соблюдался при аресте коммунистов. 14 февраля 1919 г. Президиум ВЧК постановил: «В случае, если кто-либо из царских бывших чиновников, занимая должность в советском учреждении, высказывает свое лояльное отношение к советской власти и если за невраждебное отношение ручается то учреждение, в коем он служит, данное лицо аресту не подлежит»[142].
«…Наши методы, – отмечал Дзержинский в проекте циркуляра 23 марта 1920 г., – должны измениться. Прежде всего, об арестах. Ни одно лицо, безвредное по отношению к нам, если оно не совершило какого-либо доказанного преступления, не может и не должно быть арестовано ЧК. Это, конечно, не значит, что в интересах раскрытия какого-либо преступления не может быть применена необходимая изоляция того или иного лица, виновность которого еще не очевидна, но такая мера требует быстроты выяснения, быстрого разрешения и главное – уверенной целесообразности…»[143]
Несмотря на наличие директивных документов, в ВЧК продолжали поступать заявления о том, что провинциальные ЧК и особые отделы арестовывают лиц, «абсолютно ничем не вредных Республике или еще хуже наших же товарищей и друзей». Это вызывало законное недовольство органами ВЧК. Причина таких действий заключалась в том, что не все ЧК и особые отделы сумели перестроить работу в соответствии с изменившейся обстановкой. Если в период острой Гражданской войны чекисты были вынуждены, «не останавливаясь перед единичными ошибками, совершать массовые операции, массовые аресты», чтобы решительно изолировать каждого противника, то к началу 1920 г. внутренняя контрреволюция на 9/10 была разгромлена, и в этом не было необходимости.
Что же касается действий чекистов в условиях нэпа, то четко прослеживается стремление руководителя ВЧК – ОГПУ строго регламентировать право ареста граждан, но на местах по-прежнему во многих случаях не было четкости в формулировках причин и мотивов арестов. В документах ВЧК и даже ГПУ называются такие причины ареста, как: «женат на княгине», «дед был епископом», «при обыске найдены погоны капитана», а в деле заключенного Харьковского отдела ГПУ было даже записано: «Содержать под арестом до выяснения причины ареста»[144]. Некоторые «лихие» чекисты проявляли чрезмерное усердие в борьбе с мнимыми противниками власти. Иначе чем же можно было объяснить тот факт, что в 1923 г. только уездный уполномоченный Бийского губотдела ГПУ арестовал 419 человек, из них за: контрреволюцию – 172, бандитизм – 85, шпионаж – 7, прочие преступления – 155[145].
Ф.Э. Дзержинский строго спрашивал за нарушение правил ареста. Так, 22 марта 1923 г. был арестован меньшевик, управляющий государственным молочным заводом А.Г. Гуревич, за активную антисоветскую деятельность. 14 апреля по просьбе заместителя председателя СТО А.Д. Цюрупы ГПУ более тщательно рассмотрело дело Гуревича. Дзержинский лично ознакомился с материалами дела. И 19 мая 1923 г. писал Уншлихту: «Прочел внимательно все дело Гуревича. Считаю все пункты обвинения измышлением. В заключение Гyревич обвиняется:
1) является активным членом партии меньшевиков – материал опровергает это;
2) группирует вокруг себя лиц явно настроенных против Соввласти – нет ни капельки данных в подтверждение;
3) ведет агитацию среди местного населения – голословно;
4) распускает самые нелепые слухи про деятельность Соввласти и ее руководителей – фантазия.
Из дела ясно одно – Гуревич не может остаться в Смоленской гу6ернии. Необходимо постановление в отношении Гуревича изменить, запретив ему жить и ездить в Смол. гу6., освободить. В отношении других пересмотреть постановление».
19 мая 1923 г. А.Г. Гуревич был освобожден под подписку о невыезде. Затем решением комиссии НКВД по административным высылкам выслан в Рязань на два года[146].
После ознакомления с заключением начальника отдела Славатинского по делу арестованного Алексеева Дзержинский обратил внимание на следующие слова: «Арест Алексеева должен повлиять отрезвляющим образом и на другие театры и кабаре, где зачастую имеют место антисоветские выпады, но и часто контрреволюционные выходки». На это последовала резолюция председателя ГПУ: «Алексеева немедленно освободить, так как следователь не в состоянии даже сформулировать, что именно ему инкриминируется, кроме общих фраз. В 1923 г. общих фраз мало. Все дело переслать мне»[147].
При ведении следствия председатель ВЧК призывал всех сотрудников соблюдать «величайшую осторожность, величайшую внимательность при ведении самого дела»[148] и «отвечать немедленно на запросы о делах и просьбах арестованных»[149]. Он настаивал на большей гласности при рассмотрении дел и требовал «не втихомолку надо вести дело, не для того, чтобы найти того или иного виновного, а для того, чтобы убить систему, безответственность и беспечность руководителей»[150].
Но итоги первых месяцев деятельности аппарата ВЧК показали непрофессионализм многих следователей. Сам, не будучи юристом, тем не менее познавший на себе все тонкости царской юриспруденции, Дзержинский учил сотрудников ведению следственных дел. Так, 6 августа 1918 г. в записке Н.А. Скрыпнику он писал: «Просматривая наши «дела», прихожу в ужас. Взять дело Рубиса. В этом деле материал богатейший, масса адресов выдающихся членов белой гвардии, писем и т.д. И ему не был по этому материалу задан ни один вопрос». Он предложил «предписать всем следователям, чтобы они арестованного опрашивали подробно обо всем, что имеется в материале, предварительно осмотрев его. Кроме того, должны быть выписаны все фамилии, адреса и указания о них, имеющиеся в материале. Кроме того, в делах кроме ордера должны быть сведения, почему данное лицо арестовано, кто именно указал адрес или что навело на подозрение… Дальше: в деле всегда должны быть бумаги о перемене меры пресечения, а также о мере наказания и о месте заключения».