21 февраля 1925 г. Дзержинский направил в Политбюро ЦК РКП(б) письмо, в котором отметил: «По далеко не полным данным ОГПУ картина террора (убийства, избиения, покушение на жизнь, поджоги против советских работников, селькоров, коммунистов, комсомольцев и бедноты). Эти цифры очень знаменательны: они говорят:
1. Вопрос террора в деревне идет гораздо дальше вопроса террора против селькоров.
2. Террор в деревне симптоматически и грозно растет, усиливаясь и расширяясь во всех основных районах.
3. Необходимо обратить на это явление внимание всех губкомов и губКК, обязав их уделять максимальное внимание изучению каждого случая в отдельности с принятием ряда необходимых мер, которые должны быть ориентировочно намечены и выработаны комиссией ЦК по работе в деревне.
4. Сообщения в газетах о терроре и убийствах в деревне не помещать (мотивировка в предыдущем моем письме)»[786].
Активизация деревни для органов ОГПУ стала «неожиданной». В ряде мест при ликвидации этих выступлений они пренебрегали возможностями и средствами мирного воздействия на крестьян. Совершенно прав автор книги о Н.И. Ежове Алексей Полянский в своем утверждении о том, что «ОГПУ тогда еще не на должном уровне осуществляло информационно-осведомительную работу. В некоторых деревнях и селах, особенно в украинских и сибирских, не было осведомителей»[787].
Помощник начальника особого отдела Северо-Кавказского военного округа Диаконов проанализировал влияние положения в деревне на политико-моральное состояние частей РККА и РККФ. В марте 1925 г. он писал: «С одной стороны, недовольство крестьянства налогами, с другой – недостаточная экономическая обеспеченность частей и с третьей – еще не изжитая грубость командного состава дают возможность антисоветскому элементу повседневно указывать красноармейской массе на то, что виновниками крестьянской нищеты являются советская власть и РКП(б). Нередко эта агитация достигает среди некоторой части красноармейцев своих результатов, красноармейцы становятся недоверчивыми к комполитсоставу и усиливают свое недовольство службой в Красной армии».
На антисоветские настроения многих красноармейцев указывал 29 мая 1925 г. и заместитель начальника Особого отдела ОГПУ этого военного округа П.Г. Рудь. В обзоре о политическом настроении частей 29 мая 1925 г.: «Среди части красноармейцев (меньшинство) имеется резко враждебное отношение к дисциплине… пишут, ведут разговоры о том, что «когда пойдем воевать, то в первую очередь перебьем своих командиров…». Подобных разговоров, угроз в различных тонах и вариантах за последние месяцы фиксируются десятками»[788].
На 2-м съезде сотрудников особых отделов ОГПУ в 1925 г. отмечалось, что в РККА развиваются «демобилизационные настроения среди красноармейцев и сильный упадок дисциплины… нас поражает огромное количество дезертиров… имеются письменные заявления о нежелании служить… в некоторых частях красноармейцы в виде протеста устраивают всякие демонстративные выходки, например выливают пищу, не хотят принимать пищи и т.д. …приказы выполняются нехотя, неточно». На этой почве была низкая дисциплина и велико число красноармейцев, преданных суду военного трибунала: в 1925 г. – 21 338, в 1926 г. – 20 601[789].
В ряде частей многие красноармейцы заявляли, что в случае войны они или дезертируют, или сдадутся в плен, а воевать вообще не желают и даже не видят, за что воевать. В Сибирском округе они говорили: «Советская власть не власть, а грабиловка. Если только будет война, то воевать пошлем коммунистов, а если они не пойдут, то мы их перебьем. Штыки в землю и воевать не будем»; в Западном: «Зачем нам воевать, зачем нам военная служба, какая польза? Если будет война, так мы не будем защищать, раз они о нас не заботятся. Если только начнется война, то советской власти несдобровать. Все крестьяне пойдут в леса». Особенно упадок дисциплины наблюдался в территориальных частях. На 2-м съезде особых отделов в 1925 г. было отмечено, что «здесь имеем случаи, когда 500 человек отказываются выполнять распоряжение (в Сибири), когда на Украине чуть ли не тысяча человек самовольно отлучается, когда в СКВО целый эскадрон отказывается выйти на парад в день Октябрьской революции и т.д.».
Дзержинский давал конкретные поручения своим сотрудникам об изучении положения в частях армии и флота. Так, в конце 1923 г., получив данные о наличии контрреволюционных сил в армии Западного фронта и о ведении ими подрывной работы в частях, он предложил В.Р. Менжинскому «наметить план наблюдения и выяснения также мер по усилению нашего наблюдения и по предупреждению всяких возможностей. Меры должны быть приняты по всем линиям нашей работы: ос[обые] от[делы], КРО, погранохрана, губотделы, а также по линии партии – ЦК и губкомы».
В связи с данными о наличии в армии Западного фронта контрреволюционных сил 1 января 1924 г. он рекомендовал Менжинскому обратить на этот фронт «сугубое внимание», поручив: «1) составить срочно сводку всех имеющихся у нас данных о положении на Зап. фронте, использовав и весь материал, имеющийся в ЦКК—РКИ (Гусев-Шверник), 2) наметить план наблюдения и выявления, а также мер по усилению нашего наблюдения и по предупреждению всяких возможностей. При этом меры должны быть приняты особыми отделами, КРО, погранохраной, губотделами и по партийной линии – ЦК и губкомами…»[790]
На основе информационных материалов ВЧК – ОГПУ Дзержинский требовал от аппарата ведомства безопасности разоблачать ложь о Красной армии. 11 августа 1922 г. он распорядился арестовать бывшего слушателя военной академии М.А. Кручинского-Шуфа «по обвинению в клевете с контрреволюционной целью» за его сообщение «О положении в академии»: «Это бред маньяка или авантюриста. Необходимо ознакомить тт. Белобородова, Бубнова и других (комиссию ЦК по делу Кручинского) и т. Склянского. После такого доклада я лично считаю необходимым Кручинского вновь арестовать по обвинению в клевете с к.-р. целью»[791].
31 августа 1922 г. в «Известиях» появилась статья «Очередная ложь». Речь шла о заграничных радиосводках, сообщивших о бегстве в Эстонию начальника штаба РККА Платона Лебедева. Ягоде было поручено «выяснить источники такого сообщения. Ознакомиться с ними в подлиннике». В этот же день в записке Ф.Э. Дзержинскому Г.Г. Ягода указал, что Платон Лебедев даже не родственник генералу П.П. Лебедеву, который принял эстонское гражданство[792].
В борьбе с противниками советской власти председателя ВЧК – ОГПУ важнейшее значение придавалось агентурной работе. Первое решение об использовании секретных сотрудников ВЧК приняла 17 февраля 1918 г.: «Признать, что можно пользоваться услугами, но с условием, чтобы это было вне комиссии»[793]. Все рассуждения о безнравственности не имели под собой серьезного обоснования. Видный советский разведчик Леонид Шебаршин писал: «Для меня совершенно очевидно, что правоохранительные органы и госбезопасность не могут работать без агентуры. Иная точка зрения представляется либо заблуждением, либо попыткой ввести в заблуждение общественность»[794].
К концу Гражданской войны руководство ведомства безопасности поставило задачу раскинуть информационную сеть в квартирах, на улицах и домах городов, в отдельных кружках и группах, на ряде предприятий и учреждений, на железных дорогах и водном транспорте, в военных учреждениях и войсковых частях, в общественных и увеселительных местах, в учебных заведениях, в селах и деревнях. В 1920-х гг. явно прослеживается тенденция при сокращении численности подразделений переносить центр тяжести на работу с агентурой. Как отмечалось в одной из инструкций, осведомительная служба считается вспомогательным средством в работе секретно-оперативных частей, «являясь секретными щупальцами органов ЧК, посредством коих мы должны видеть и все знать, что скрыто в обыденной жизни или скрывается от карательных органов советской власти».
Для решения стоявших перед ОО задач имела перестройка методов работы агентуры, устранение выявленных недостатков. Так, руководство украинских чекистов в приказе № 2 от 15 января 1921 г. за подписью В.Н. Манцева и Евдокимова отмечало: «…за последнее время наблюдается, что в борьбе с контрреволюционными, спекулятивными и прочими организациями применяется метод вдохновения или введения в эти организации своих агентов в целях освещения и установления деяний, как отдельных лиц, так и всей организации… Предупреждаю, что этот метод – метод «провокации» – для вас, революционеров, неприемлем и недопустим. Погоня за открытием организаций, раздувания дел или создание организации хотя бы с целью открытия подозреваемого заговора – преступны, ибо подобного рода деятельность ведет к определенному вырождению наших революционных органов чрезвычайной борьбы в старые охранные, жандармские, сыскные отделения… Горе тому чекисту, особисту, который встанет на этот путь – путь провокаций, а с ним – путь карьеризма… Мы должны быть бдительны, изворотливы и решительны в нашей работе, но в то же время объективны, осторожны…»
31 марта 1921 г. Дзержинским был подписан приказ № 89 о перестройке работы особых отделов при переходе войсковых частей Красной армии на казарменное положение или «долгосрочную стоянку». Каждое особое отделение должно было оставлять на месте расположения штаба дивизии минимальное количество сотрудников, достаточное для его обслуживания, все остальные распределялись для работы в войсковых частях, при штабах бригад создавались особые пункты, начальники которых были обязаны руководить осведомительной и агентурной работой в учреждениях и войсках бригады. При расположении частей в разных, отдаленных друг от друга пунктах бригадный особый пункт назначал туда секретных уполномоченных по информации. Местные ЧК и бригадные особые пункты должны были работать в тесном контакте и взаимно информировать друг друга. При недостаточности сил пункта для агентурных разработок его начальник обращался за содействием в губЧК или политбюро. Информационные и агентурные сведения в порядке текущей работы в виде сводок представлялись из полков в бригадные особые пункты и из бригад в дивизионные особые отделения, которые после разработки данных сводок в виде меморандумов направляли их в армейский особый отдел или в губЧК.