еда, идущего вровень. Иногда стоило только о ней подумать – и вся утренняя работа насмарку. Старики, уже отставленные от ножа, но еще вполне способные вязать охапки или набивать чаны стеблями, считались вне опасности. Пока одного из них, которого дедули звали Охотником, не тронул кто-то за плечо кончиками пальцев, а кто же это мог быть, как не она. Тот подпрыгнул на месте, но увидел только сомкнувшийся тростник, и ни звука. А уж он-то к лесу был приучен и нутром чувствовал, если на него кто глядит, с дерева там, из-за камня или, как в тот раз, снизу, из травы. Можете представить, как он тогда растерялся: за плечо кто-то схватил и глядел на него чуть ли не из-под земли. Первое, что ему пришло в голову – та женщина, которую он выхаживал тринадцать лет назад и еще сам придумал имя Дикарка. Он сначала считал, что она просто обманутая, но вообще-то славная девица, пока она его не укусила, он и сказал тогда: вот дикарка. А чего, бывает и такое. И ничего тут больше не скажешь.
Он помнил ее смех, помнил, какой спокойной она была первые несколько дней после того укуса. И потому ее прикocнoвeниe не испугало его, а скорее опечалило. Слишком опечалило, чтобы рассказать об этом сотоварищам, таким же старикам, как и он, которым уже не под, силу было резать весь день сахарный тростник. Застигнутые врасплох ее детским смехом, они оказывались совсем неготовыми к странному чувству в крови или к дрожи в коленях и трясучке в поджилках. С младенцами в утробе всякое могло случиться, а вот старики – у тех мозг размягчался, что ли, они бросали работу у сахарного чана, вскакивали по ночам, мочились под себя, забывали, как зовут их детей и куда они засунули свой ремень для бритвы.
Когда человек, которого эти стариканы называли Охотником, был с ней знаком, то есть лечил ее, она была очень нетерпеливой. Может быть, если бы он все делал правильно, она осталась бы у него в доме, вынянчила бы малютку, научилась бы одеваться и разговаривать с людьми. Когда он думал о ней, а это иногда случалось, ему казалось, что она умерла. Если месяцами о ней не было ни слуху ни духу, он вздыхал, и в его памяти оживало то время, когда его дом был полон сирот и сиротства, и самой сиротливой была Дикарка. Местные пугали ею детей и беременных, а ему было грустно оттого, что она до сих пор не обрела покоя, и все еще что-то искала. Что именно, он не знал, разве что те кудри, цвет которых дал мальчику имя. А удивительно было видеть их вместе: гриву золотых волос, длинных как собачий хвост, и спутанную черную шерсть на ее голове.
Он никому не рассказывал о ее появлении, но все каким-то образом узнали. Дикарка была не просто старой выдумкой про какую-то сумасшедшую девку, мерещившуюся парням в тростниковом поле, или пугалом для непослушных детей. Она бродила где-то рядом, самая что ни наесть настоящая. Кое-кто видел, как человек по прозванию Охотник вдруг подскочил на месте, схватился за плечо и стал глядеть на тростник позади себя, и этот кое-кто даже расслышал его бормотание: «Дикарка. Провалиться мне, если это не она». Узнав новость, беременные повздыхали и принялись опять мести и поливать свои земляные дворики, а парни наточили поострее лезвия своих секачей. Но старики задумались. Они вспомнили, когда она появилась, как выглядела, почему осталась, и вспомнили странного парня, которого она так почитала.
Видели его немногие. Первым, кто с ним повстречался, был вовсе не Охотник, отправившийся в тот день в лес пострелять лисиц на продажу. Первым был Патин мальчишка, Онор. Он приглядывал за Охотниковым домом, когда тот уходил на охоту, и в тот день как раз заскочил к нему – то ли огород прополоть, то ли за свинками да за птичками посмотреть, живы они там или нет – еще тогда все утро шел дождь. А днем была радуга, да не одна. Он потом рассказывал матери, что Охотникова хибара как раз попала в радугу, и когда из двери вышел дядька и он взглянул на его мокрые соломенные волосы и сливочную кожу, то подумал, что в доме поселилось привидение. А потом подумал, что мужик белый. Он так и считал, хотя видел, как изменился в лице мистер Генри, когда белый сказал, что он его сын.
Когда Генри Лестори, человек настолько искусный в охотничьем деле, что превратился в Охотника (так его называли за глаза и так же к нему обращались), так вот когда он вернулся из леса и увидел у дома коляску, а в стойле красивую лошадь, он встревожился. Ни один из знакомых и даже малознакомых ему людей не имел такого выезда, и ни у одной лошади в округе не было такой ухоженной гривы. Рядом с изгородью стоял мул Патиного сынишки, и это его немного успокоило. Он открыл дверь и поначалу не понял, что творится в его собственном доме. У кровати, на которой лежала беременная женщина, на коленях стоял Патин мальчишка Онор, а над ними возвышался золотоволосый парень. Ни один белый еще ни разу не заходил к нему в дом. Охотник судорожно сглотнул. Неужели все его усилия были напрасны?
Белокурый юноша обернулся и посмотрел на него, серые глаза его расширились, потом закрылись, потом цепкий взгляд его, словно облизывая его языком, заскользил с сапог к коленям, с коленей на грудь, с груди к голове. К тому моменту, когда серые глаза сравнялись с его собственными, Охотник с трудом мог справиться с чувством, что он попался, попался в западню в собственном доме. Даже раздавшийся с койки стон не смог разомкнуть кольцо, в которое заключил его взгляд незнакомца. Все в юноше было молодо и нежно, все, кроме цвета глаз.
Онор смотрел, разинув рот, то на одного, то на другого.
– С возвращением, мистер Генри.
– Это кто?
– Они тут оба раньше меня.
– Кто это?
– Почем я знаю, мистер Генри? Тете плохо, но сейчас вроде уже получше.
Оружия у златокудрого парня нет, это Охотник понял сразу, и сапоги сделаны не для деревенских дорог. Одежда у него щегольская – местный проповедник заплакал бы от зависти. А кулак слабоват, таким и дыни не разбить. Он подошел к столу и поставил на него сумку. Швырнул в угол пару вальдшнепов. Ружье осталось у него под мышкой. А шляпа на голове. Серые глаза следили за каждым его движением. ,
– Тетя, кажись, расшибла голову, когда грохнулась, а этот дядя притащил ее сюда. Я счистил ей кровь с лица, уж как мог старался.
Охотник заметал зеленое платье и пятна крови на рукаве.
– Я загнал птицу и свиней почти что всех. Только Буба этот. Здоровенный он стал, мистер Генри, и такой вредный…
Бутылка с тростниковой водкой стояла на столе, и рядом с ней оловянная кружка. Охотник тронул бутылку, проверяя содержимое, и ослабил пробку, удивляясь, откуда взялся этот чудак, который понятия не имеет о законах гостеприимства. Лесорубы, охотники, будь они черные или белые, и прочие деревенские, могут спокойно заходить в охотничьи шалаши и сторожки. Могут брать, что им заблагорассудится, а если свое оставят, тоже хорошо. Любому может понадобиться временное пристанище. Но ни один незнакомец не может пить из чужих бутылок в чужом доме.
– Мы знакомы друг с другом? – Охотнику показалось, что пустота на месте не прозвучавшего «сэр» была оглушительна как выстрел. Но гость не обратил внимания. Ему тоже было чем стрелять.
– Нет, папа. Мы не знакомы.
Он не стал бы говорить, что это невозможно. Что ему нужно подтверждение повитухи и медальон с портретом, чтобы убедиться. И все-таки потрясение было изрядным.
– Я не знал, что ты есть, – в конце концов произнес он, а вот с ответом белокурому юноше пришлось повременить, потому как в тот самый момент женщина вскрикнула и приподнялась на локтях посмотреть, что там творится меж ее ног.
Горожанин, похоже, собрался упасть в обморок, что же касается Охотника и Онора, то им, живущим в деревне, приходилось не только видеть роды, но и самим не раз тянуть детенышей из всевозможных отверстий. Этот младенец был трудный. Он словно вцепился в стенки своей сырой и теплой пещеры и никак не желал выходить, а мать была ему плохой помощницей. Наконец, он появился, и сразу стало ясно: женщина не собирается не то что нянчить, но даже смотреть на него. Охотник послал мальчишку в деревню.
– Скажи матери, пусть попросит кого-нибудь из женщин подойти сюда. Скажи, пусть придут и заберут его. А то он и до завтра не дотянет.
– Да, сэр!
– И принеси тростниковой, если найдется.
– Да, сэр!
Охотник нагнулся и посмотрел на молодую мать, еще не проронившую ни звука с тех пор, как криком взбудоражила дом. Лицо ее было в поту; тяжело дыша, она слизывала бусинки влаги с верхней губы. Под грязью, кружевом покрывавшей ее черную как уголь кожу, заметны были следы ее прежнего буйства и чьих-то грубых игрищ. Когда он отвернул от нее голову, чтобы поправить одеяло, она поднялась и вонзила зубы в его щеку. Он отпрянул и, слегка прикоснувшись пальцами к пораненной щеке, хмыкнул: «Ах, да ты дикарка?» Затем повернулся к бледнолицему юному мужчине, назвавшему его папой.
– Откуда ты взял эту дикую девку?
– Из лесу. Где еще водятся дикие девки?
– Сказала чего?
Юноша покачал головой.
– Она меня увидела и испугалась. Ударилась головой о камень. Не мог же я ее там оставить.
– Наверное, нет. Кто тебя послал ко мне?
– Тру Бель.
– А-а. – Охотник улыбнулся. – Где она? Никто не говорил, куда она уехала.
– И с кем?
– С полковниковой дочкой. Полковник Вордсворт Грей. Об этом все знали. Быстро они, однако, собрались.
– Отгадай, почему.
– Теперь понятно. Тогда не знал.
– Ты думал о ней? Интересовался, где она?
– Тру Бель?
– Нет! Вера. Вера Луис.
– Эй, парень, хорош бы я был – спрашивать, куда подевалась белая девица.
– Это моя мать!
– Ну спросил бы. Как ты себе это представляешь? Пошел бы к полковнику и сказал: «Слушайте-ка, полковник Грей, куда это ваша дочка подевалась? Давненько мы с ней не ездили верхом. Передайте ей, пусть выходит, я ее буду ждать на прежнем месте. И скажите, пусть наденет то зеленое платье. Чтоб в траве не видно было».
Охотник провел рукой по подбородку.