– Будет так здорово, если тебе удастся порадовать Джилл. – Джек понимал: готовится что-то действительно важное. – И конечно же я не выдам тебя, мама, хоть я и устал в последнее время от всяческих секретов. – С этими словами Джек несколько раз с облегчением пожал широкими плечами, будто стремясь лишний раз убедиться, что на них больше не давит тяжелый груз.
Днем в Хармони-Виллидж вернулся Эд, и Джек услышал от него то, чего жаждал даже сильнее, чем табеля с высшим баллом по поведению.
– Вот уж никак не мог подумать, что моя просьба не отталкивать Боба, а поддержать его в случае необходимости обернется для тебя столь сильным самопожертвованием, – произнес удивленно этот чудесный юноша, который по свойственной ему скромности не ведал и не гадал, сколь сильное имеет влияние на друзей и до чего прекрасным живым примером давно уже стала для них его ненавязчивая, но деятельная доброта и готовность прийти на помощь каждому, кто в ней нуждается.
– Какое там самопожертвование! – сияя от похвалы, отмахнулся Джек. – Просто я действительно хотел принести ему пользу не на словах, а на деле. Ведь ты всегда поступаешь именно так.
– Ну, равняться тебе, наверное, следует на кого-нибудь более достойного, чем я. Я-то собой ничего особенного не представляю, – смущенно ответил Эд, тихо наигрывая на рояле какую-то нежную мелодию.
– Еще как представляешь! – поглядел Джек с обожанием на своего кумира. – А если мне кто-нибудь скажет другое, то сильно раскается, – угрожающе произнес он. – Ты ведь такой… – Он осекся, подыскивая слова. – Не понимаю, как ты умудряешься всегда быть счастливым и радостным. Ты весь словно сияешь. – И Джек от избытка чувств легонько провел ладонью по его каштановым волосам.
– Ты бы не удивлялся его сиянию, если бы знал, какое количество мыла он изводит на себя каждый день, – с ехидной усмешкой вмешался в разговор Фрэнк, усаживаясь за рояль рядом с Эдом, после чего они стали в четыре руки играть пьесу, которую долго до этого вместе разучивали.
– Мыло здесь ни при чем! – возмутился выпадом брата Джек. – Я тоже слежу за собой. Недаром же ты меня дразнишь за это и называешь денди. Но все равно я не выгляжу как Эд. Это сияние у него изнутри. От широкой души и добрых помыслов.
– Ну, значит, наш Эд таким уродился, – проговорил Фрэнк, и обе его руки, которым явно не помешало бы вышеупомянутое мыло, поскольку, в отличие от Эда и своего младшего брата, он не испытывал особенной страсти к этому средству, в этот момент прочно обосновались в басовой части клавиатуры.
– Можешь смеяться сколько угодно, но мне все равно хочется стать таким же, как он, – выпятил подбородок Джек. – И я буду изо всех сил стараться. По-моему, нет ничего прекраснее, чем когда все тебя любят. Ведь правда, Эд? – Задав вопрос, Джек легонько дернул друга за ухо.
Тот только пожал плечами. При всей любви, которую окружающие неизменно дарили ему, он искренне не понимал, чем, собственно, он отличается от других, и сильно удивился бы, скажи ему кто-нибудь, что свет, появляющийся на лицах людей при встрече с ним, не что иное, как отсвет его собственного сияния.
К вечеру воскресенья миссис Мино придумала, в какой форме преподнести свой сюрприз. Пока о нем было известно лишь миссис Пэк, с лица которой по сей причине будто бы разом стерло печати всех бед. С самого утра женщина легкой походкой летала по дому, стремясь доставить хоть чуточку удовольствия каждому члену этой чудесной семьи, и в тот момент, когда миссис Мино пришла в Птичью комнату к сыновьям и Джилл, она находилась внизу, разбирая одежду для стирки.
Фрэнк углубился в чтение очередной умной книги, где выискивал сведения об одном из святых, которого пастор несколько раз упомянул в сегодняшней проповеди. Джилл лежала на том же диване, где провела уже четыре долгих месяца. От постоянного пребывания в помещении лицо девочки почти лишилось былого румянца, зато обрело трогательную выразительность. Сейчас, когда она наслаждалась видом и запахом белой гвоздики, осторожно сжимая пальцами ее стебель, это было особенно заметно. Джек устроился на ковре рядом с девочкой и пристально изучал сквозь увеличительное стекло цветок белой гвоздики.
– Если внимательно посмотреть на белые лепестки гвоздики, то увидишь, что сверху они блестят прямо как мрамор, – произнесла девушка, – чем ближе к центру, тем все более розовыми они становятся. А в самой глубине, среди маленьких закрученных лепесточков, можно обнаружить крохотную зеленую фею, которая живет там совершенно одна. Это придумала твоя мама, и, по-моему, очень здорово придумала. На самом-то деле там семена. Но теперь я, как только почувствую их сладкий запах, сразу же вспоминаю про фею.
Она повернулась, чтобы поправить подушку, и тут же столкнулась взглядом с миссис Мино.
– Вы что-то хотели спросить у меня?
– Нет, милая, – улыбнулась та. – Просто слушала. Я, знаешь ли, как раз сочинила вроде бы недурную новую сказку про твою одинокую фею в цветке.
– Тогда расскажи нам ее, – отложил в сторону увеличительное стекло Джек. – Сейчас самое подходящее время для разных историй. Тем более, как ты говоришь, она у тебя получилась хорошая.
Джек очень любил мамины сказки и, достигнув уже почти взрослых лет, наслаждался ими не меньше, чем когда совсем малышом слушал их, сидя у нее на коленях.
– Обожаю истории про цветы! – воскликнула Джилл. – Особенно если в них происходит что-то очень хорошее и волшебное.
Ум у Джилл весьма сильно развился за время болезни, и, размышляя обо всем на свете, она частенько находила ответы на свои многочисленные вопросы в книгах, которые читала сама, в отрывках из взрослых серьезных романов, которые для нее выбирала мама Фрэнка и Джека, а также в историях, придуманных самой миссис Мино.
– Вообще-то, в основе моей сказки лежит реальный случай, но я его немного изменила и назвала «Чудо святой Люси», – пояснила миссис Мино.
И вот она начала рассказывать. Своей сказкой миссис Мино хотела попросту развлечь Джилл и компанию, но подспудно в такой деликатной форме она намеревалась подвести своих слушателей к ошеломляюще добрым вестям.
Фрэнк устроился поудобнее в глубоком кресле, чтобы, если сказка окажется чересчур уж детской, незаметно для остальных поспать. Джек растянулся на ковре и поднял прямые ноги вверх, чтобы любоваться своими ярко-красными тапочками во время маминого рассказа, а заодно дать отдых больному колену.
– Давным-давно жила-была на свете королева, и было у нее два сына…
– Значит, дочки у нее не было? – тут же полюбопытствовал Джек.
– Нет, – покачала головой мама. – И она очень расстраивалась из-за этого. Сыновья-то уже почти выросли, и при мысли, что скоро они, возможно, покинут ее дворец, королева порой начинала грустить.
– Прямо как королева из «Двенадцати братьев»[79], – прошептала Джилл.
– Прекратите перебивать, иначе мы никогда не услышим продолжения, – призвал их к порядку Фрэнк, куда больше хотевший узнать про принцев, имевшихся в наличии, чем про отсутствовавшую принцессу.
– Однажды братья пошли… Ну, скажем, они пошли на охоту, – нашлась после короткой паузы миссис Мино, – и обнаружили лежавшую неподвижно в снегу девочку, которая каталась с горки и сильно расшиблась. Была эта девочка дочерью бедной женщины, обитавшей в лесу, и отличалась весьма необузданным нравом. Как белка, скакала она по высоченным деревьям, бегала с такой скоростью, что никто не мог догнать ее, перепрыгивала через лощины и бесстрашно спускалась с любой кручи, стремясь доказать всем на свете свою силу и храбрость. А еще она замечательно танцевала и пела.
Принцы бережно перенесли девочку во дворец. Королева вызвала доктора, и он сказал, что девочка пострадала очень серьезно и что ей придется теперь очень долго лежать.
Несколько недель, а затем и месяцев минуло с той поры, а девочка все не вставала, и все это время за ней ухаживала и заботилась ее мама.
– Это про тебя, – тихонько сказал Джек и бросил Джилл белую гвоздику, она же в ответ кинула ему красную и прижала палец к губам, чтобы он не мешал ей слушать дальше.
– Боли у девочки вскоре прошли, – продолжала тем временем миссис Мино, – но ощущала она себя прескверно, часто кричала и плакала, словно птица, запертая в клетке. Королева всячески пыталась ее ободрить, но усилий доброй женщины не хватало, чтобы сделать маленькую гостью счастливой. Принцы тоже проявляли заботу и внимание по отношению к девочке, но часто оставляли ее одну ради своих игр или книг или вообще уходили из дома по каким-то делам. А еще почти каждый день к больной наведывались ее подруги, но она все равно продолжала мучиться от неподвижности, чем очень огорчала королеву.
– Ну и где же твоя святая Люси? – вновь перебил маму Джек, которому показалось, что в своей сказке та чересчур сосредоточилась на прошлых проблемах Джилл, не упомянув при этом ни словом о его собственных.
– Скоро дойдет речь и до нее, дорогой, – ответила, ничуть не смутившись, миссис Мино. – Святыми ведь не рождаются. Ими становятся после множества испытаний и невзгод. – И она устремила взгляд на огонь в камине, будто ища у него подсказки, как лучше продолжить начатую историю. – Итак, бедное дитя скрашивало однообразие долгих дней пением. Песни у нее в основном были грустные, а потом королева научила девочку своей любимой «Молю, Терпение, приди»[80], и малышка стала все чаще и чаще петь ее. Вот только она не догадывалась, что Терпение – это ангел, который может услышать ее и откликнуться на призыв. И однажды, когда, убаюкав себя этой песней, девочка заснула, ангел бесшумно спустился к ней со своих высей. Ни одна живая душа не видела, как нежное это создание окинуло девочку ласковым взглядом, легонько коснулось ее смеженных глаз, губ и рук, а затем улетело, оставив ей три замечательных дара.
Проснувшись наутро, девочка неожиданно почувствовала, что все в ней переменилось: ее песни стали более веселыми, на что бы она ни обращала теперь свой взгляд, все казалось ей залитым золотистым солнечным светом, а руки настоятельно требовали работы, и она принялась вязать, шить, вырезать и клеить прелестные вещи, которыми радовала обитателей дворца и подруг. С каждым днем пение девочки становилось все прекраснее, и сердца тех, кто слышал его, замирали в восторге. Со временем королева так полюбила маленькую гостью и ее музыку, что даже представить себе не могла жизнь без той, кого ее сыновья-принцы прозвали «нашим соловьем».