вичества. Это открытие заставило миссис Грант глубоко вздохнуть, и ей отчего-то не захотелось удерживать дочь до самого вечера за полезной работой. Теперь она тоже стала нетерпеливо посматривать на часы, ожидая момента, когда объявит Мэри, что та может идти погулять с подругами, и насладится радостью, которая непременно озарит в этот момент лицо ее дочери.
– Что-то еще? – осведомилась девочка, закончив штопку скатерти.
Часы пробили четыре пополудни, солнце уже начинало садиться, а значит, еще немного – и личные планы Мэри на сегодняшний день просто рухнут.
– Только одно, если ты не очень устала, – улыбнулась ей мама. – Мисс Доуз обещала дать мне рецепт напитка для похудения. Не могла бы ты сбегать за ним?
– Еще как могла бы! – И на лице дочери расцвела та самая счастливая улыбка, которую так мечтала увидеть на нем миссис Грант. Ведь мисс Доуз жила в центре города, куда и стремилась Мэри попасть весь сегодняшний день.
Девочку не пришлось просить дважды. Стремительно убрав наперсток и ножницы на место, уже через пять минут Мэри выбежала из дома, вприпрыжку спускаясь вниз с вершины холма; теплый ветер свистел у нее в ушах, и мир вокруг казался ей исполненным красоты.
Она великолепно провела время с Молли. Проведала Джилл. Купила семена. Получила рецепт напитка для мамы. И уже собиралась идти домой, когда ее кто-то окликнул сзади. Она обернулась. За спиной у нее стоял Ральф Эванс, чем-то такой довольный и гордый, что она тут же поинтересовалась, в чем дело. Да и как могло быть иначе? Ведь они были большими друзьями, и к тому же Мэри считала, что художник – самая потрясающая профессия, которую только может выбрать себе мужчина.
– Уверена, у тебя какие-то очень хорошие новости, – пытливо посмотрела она на Ральфа снизу вверх, едва он, приветственно приподняв шляпу, зашагал рядом с ней, отчего стал выглядеть еще более довольным.
– Ты не ошиблась. Как раз собирался тебе сообщить. Не сомневался, что ты обрадуешься. Конечно, это всего лишь надежда, шанс, но такой отличный, что хочется петь и танцевать или перемахнуть через пару заборов. Надо же как-нибудь пар-то выпустить, – засмеялся он.
– Ну же, рассказывай скорее! Ты получил хороший заказ? – умирала от любопытства Мэри, ведь даже самые незначительные события, происходившие в жизни художников, представлялись девочке сверхромантичными.
– Возможно, осенью я уеду за границу.
– Ой, как это прекрасно!
– Не правда ли? Дэвид Джерман собирается провести год в Риме, чтобы закончить статую, и хочет, чтобы я поехал с ним вместе. Бабушка согласна, к тому же ее на весь срок пригласила погостить у себя кузина Мария. Словом, все вроде бы складывается вполне многообещающе, и полагаю, что я действительно смогу уехать.
– Но это, наверное, будет дорого стоить, – заметила Мэри, ибо, при всей своей склонности к утонченной и романтической жизни, почерпнула от практичной мамы и толику здравого смысла.
– Ты права, мне предстоит еще немало заработать на поездку. Но я смогу. Знаю, что смогу. У меня есть накопления, но этим летом мне придется трудиться упорнее десяти бобров. Очень уж не хочу ни у кого одалживать, хотя на крайний случай и нашел человека, готового дать мне взаймы пятьсот долларов, – добавил он с таким видом, будто мог сам запросто заработать подобную сумму, хотя в действительности ему едва удавалось сводить концы с концами.
– Если бы у меня было пятьсот долларов, я с радостью отдала бы их тебе! – воскликнула Мэри. – Это же такой потрясающий шанс для тебя! Целый год посвятить только творчеству. Путешествовать. Увидеть знаменитые картины, скульптуры, людей, итальянские города и деревушки… Как же ты, должно быть, счастлив! – Голос девочки дрожал от волнения, ведь она говорила о том мире, в котором сама мечтала бы жить.
– Да, счастлив, – в тон ей откликнулся молодой человек. – И в то же время мне страшно. Вдруг у меня ничего не выйдет? Но если все получится, обещаю подробно писать тебе о том, что увижу, и как складываются мои дела. Если, конечно, ты этого хочешь, – смущенно добавил он, потому что Мэри ему очень нравилась и он вдруг испугался, как бы его предложение не показалось ей чересчур бестактным и дерзким.
– Ну разумеется, хочу! – вмиг рассеяла она его страхи. – Это же потрясающе – получать письма из Парижа и Рима! А если ты действительно станешь все подробно мне в них рассказывать, то я словно сама побываю там же, где ты, – сказала она, устремив взгляд к небу, которое заходящее солнце раскрасило в цвет желтых нарциссов, а хорошенькому лицу самой Мэри придало столь теплый золотистый оттенок, что Ральф не мог им налюбоваться.
За разговором они дошли до вершины холма, где остановились перевести дыхание.
– А ты будешь отвечать мне на письма? – осведомился с надеждой Ральф.
– Ну да. Конечно, – кивнула она. – Только о чем же мне тебе рассказывать в них? Со мной ведь никогда не случается ничего особенного. А про школу, шитье и всякие там домашние дела ты, наверное, и читать не захочешь, – с сомнением в голосе произнесла Мэри, представив, как бледно и неинтересно будут выглядеть ее письма в сравнении с полными ярких событий письмами Ральфа.
– Пиши о себе и обо всех остальных, кого я знаю. Ведь бабушка уедет из города и не сможет сообщать мне местные новости, а мне бы хотелось быть в курсе всего, что здесь происходит, – убежденно проговорил молодой человек, и Мэри пообещала ему это.
Из дома Грантов доносился лязг молочных бидонов и струился запах жареного бекона с яичницей. Мэри поморщилась. Очень уж это в ее представлении не вязалось с прекрасным закатным небом и разговором, который они сейчас вели с Ральфом. Уходить, похоже, не хотелось ни ей, ни ему.
– Так что пиши мне просто о чем захочется, – облокотившись о калитку, продолжал Ральф. – Вот уж не думал, что ты считаешь свою жизнь неинтересной. Мне-то, наоборот, казалось, счастливей тебя никого нет в мире. Семья у тебя обеспеченная. Тебя любят и балуют. Тебе не нужно заниматься ничем неприятным, чтобы обеспечивать себя. Подумай, в каком исключительном положении ты находишься. Это же счастье – не знать ничего о нужде и тяжелой работе, когда, сколько бы ты ни бился, все равно не получаешь того, что хочешь. Именно так я и живу.
– В таком случае ты прекрасно скрываешь свои проблемы. Никто из нас даже не догадывается, что они у тебя есть. Но ты прав: мне грех жаловаться, ведь у меня все есть. Очень надеюсь, что и у тебя скоро будет то, о чем ты так долго мечтал.
Мэри протянула ему руку, словно бы для прощания, но на лице девочки читалось столько удовольствия от разговора с Ральфом, что он никак не решался выпустить ее пальцы из своей ладони.
– Прежде чем это случится, мне придется серьезно поднапрячься. Дэвид сказал – меньше чем на четыреста – пятьсот долларов в год там не прожить, даже если поселиться в мансардах и сидеть на хлебе и воде, как делают все бедные художники. Впрочем, меня и это вполне устроит. Главное, чтобы с бабушкой все было в порядке. Кстати, ее сейчас нет дома, иначе мне уже давно следовало бы вернуться, – поспешил он добавить, словно хотел что-то объяснить.
Мэри, однако, не требовалось никаких объяснений. Описанная Ральфом картина предстоящей ему жизни как ножом пронзила чуткое сердце девочки, и она вдруг почувствовала радость оттого, что на кухне готовится бекон и яичница, ведь это значило, что она могла бы хорошенько накормить Ральфа хотя бы раз, прежде чем он уедет и станет питаться так же скудно, как все художники.
– Раз уж ты здесь, заходи. Братья с удовольствием послушают твою новость. И папа, уверена, тоже.
Ну разве мог он отказаться от приглашения, о котором так мечтал! И они с Мэри вошли в дом, к великой радости Рокси, при виде гостя немедленно кинувшейся в кладовку, откуда она торжественно принесла самый красивый и сложный из всех испеченных утром пирогов. Мэри поспешила украсить стол вазой с цветами, стремясь таким образом сгладить вульгарность пончиков, но кто-то из братьев неловким движением почти тут же ее опрокинул, что, впрочем, ни в коей мере не омрачило уютного ужина. Ральф поглощал его с азартом голодного мальчика, одновременно любуясь Мэри, которая с большим изяществом ела из старомодной плошечки густые сливки с хлебом, – картина, которая представлялась ему завораживающей и немыслимо живописной.
Отужинав, молодые люди сгрудились вокруг столика с лампой, чтобы обсудить планы Ральфа, который всем здесь очень нравился, а мистер и миссис Грант прислушивались и приглядывались к ним издали, от камина. Глаза родителей часто останавливались на Мэри. Девочка выглядела сейчас словно юная королева в окружении более взрослых своих подданных, всей силы власти над которыми она пока еще до конца не осознает. Мистер и миссис Грант покачивали головой, а затем кивали друг другу так выразительно, что легко было прочесть их мысли: «Боюсь, время уже на подходе, мать». – «Ну, отец, все еще не так страшно, пока она этого сама не поймет».
В десять часов братья Мэри собрались что-то проверить в амбаре. Мистер Грант принялся заводить часы с восьмидневным запасом хода, а миссис Грант пошла проверить, как чувствуют себя бобы и индийский пудинг, которые она готовила на завтра. Ральф взял в руки шляпу и начал прощаться.
– До чего же она ярко светит, – кинул он напоследок взгляд на высокую настольную лампу. – Всегда ее вижу, когда возвращаюсь домой. Она для меня как свет маяка. Особенно если устал или чем-то расстроен. Гляну, проходя мимо, – и мне становится веселее.
– В таком случае я тем более рада, что достала ее с чердака, – откликнулась Мэри. – Мне понравилась ее форма, а братья надо мной смеялись. И из-за этого тоже, – указала она на камыши, стоявшие в банке из-под имбирного печенья. – А теперь здесь всем хорошо и уютно. Я ведь прежде, чем что-то сделать, довольно много прочла про искусство домашнего очага.
– И овладела им в лучшем виде, – подхватил убежденно Ральф. – Потому что ты умеешь делать дома красивыми, а людей – счастливыми. И выходит у тебя это без всякой натуги и суеты. Каждый раз вот вхожу сюда и удивляюсь. Здесь становится все красивее и красивее, хотя иногда даже и не понимаешь, что именно изменилось, кроме цветов, – указал он на пышно расцветшую каллу, склонившую свою белоснежную чашу над головой девочки.