Работой она сейчас называла изготовление майских корзин. В Хармони-Виллидж существовал обычай, очень полюбившийся детям разных возрастов, – накануне первого мая вешать на двери друзей корзины с цветами. Джилл и ее подруги взялись изготовить подходившие для этого случая корзины, а мальчики – собрать цветы для их заполнения. Поскольку времени у Джилл было больше, чем у других девочек, к нужному сроку она успела сделать множество красивых корзинок самых разнообразных форм и размеров. Задача, стоявшая перед мальчиками, оказалась сложнее. Цветов к концу апреля выросло еще совсем мало: в основном из земли пробились выносливые одуванчики да редкие кустики камнеломки. Фиалки ожидали по-настоящему теплого солнца. Водосборы отказывались танцевать под суровым восточным ветром. Папоротники еще не сбросили свои коричневые фланелевые пиджачки. Маленькая печеночница и многие другие весенние красавицы и красавцы прятались в лесу и пока решительно не желали выходить из укрытия навстречу давно уже ожидавшим их людям. Птицы были сговорчивей и, несмотря на холод, явились в срок. Сойки кричали в садах. Малиновки, задирая хвосты и головы, деловито рыскали в поисках жилья. Лиловые зяблики в красных шапочках от души пировали еловыми почками. Овсянки весело чирикали на виноградных шпалерах. Они и зимой оставались верны здешним местам: не улетали в теплые страны, а стойко ждали весны, отогреваясь под застрехами крыш, а в лютые холода прижимая серые грудки к южной, защищенной от ветра стороне домов или прячась под вечнозелеными ветвями хвойных деревьев.
– Эта ель похожа на птичью гостиницу, – весьма метко отметила однажды Джилл, разглядывая большое дерево, росшее возле окна Птичьей комнаты, концы ветвей которого по весне стали нежно-салатового цвета. – Птицы сюда и есть прилетают, и спать, и любой из них здесь находится место. Ель остается зеленой круглый год. Ей нипочем даже лютые осенние и зимние ветра. А от снега она становится только красивее.
– Давай назовем эту гостиницу «У остролиста». Видишь, в качестве вывески перед ней растет мой куст остролиста? Можешь занять должность хозяйки гостиницы и подкармливать своих пернатых постояльцев, пока для них не закончатся тяжелые времена, – предложила миссис Мино девочке, глядя, с какой радостью та наблюдает из окна за всем, от чего была отрезана долгих четыре месяца.
Джилл понравилась предложенная ей игра, и она стала рассыпать по подоконнику корм для овсянок, которые вскоре начали клевать его чуть ли не из рук девочки, бросала зерно прекрасным сойкам, бойким малиновкам и голубям, слетавшимся к угощению на переливающихся под солнцем крыльях. Часто из окна вылетали морковь и листья салата, предназначенные не пернатым, а серому кролику породы мардер[86] – последнему, оставшемуся из полудюжины кроличьего семейства, которое завел себе некоторое время назад Джек. Милые эти животные устроили своему хозяину веселенькую жизнь. Практически с самого первого дня они показали, что отнюдь не намерены оставаться в специально построенном для них домике, а предпочитают привольную жизнь, и, после того как изрыли норами все пространство сада семейства Мино, переместились на территорию соседей, планомерно истребляя там растения и не давая себя изловить. Кончилось тем, что, к величайшему огорчению Джека, они вообще куда-то исчезли. Все, кроме вот этого одного. Наладив дружеские контакты с кошками и курами, которые стали щедро делиться с ним своей едой, серый кролик успешно перезимовал на улице. Энергия била из него через край. Порой он вдруг принимался носиться как оголтелый по саду, похоже празднуя таким образом успех очередной своей браконьерской вылазки. Но особенная жизнерадостность его охватывала с появлением луны, при свете которой он выделывал такие головокружительные кульбиты, что только пятки сверкали.
Симпатичные пансионеры доставляли Джилл огромное удовольствие, а те, в свою очередь, очень скоро полюбили гостиницу «У остролиста», похоже воспринимая ее хозяйку как родственное себе существо, в силу каких-то несчастных обстоятельств попавшее в клетку. Сырыми или слишком холодными днями, когда окно Птичьей комнаты оставалось закрытым, голуби стучались в стекло, овсянки гроздьями облепляли оконный откос, сойки пронзительными голосами возмущались, не слыша призывного звона обеденного колокольчика, а малиновки усаживались на ветвях росшего рядом с домом дерева в ожидании того момента, когда створки стеклянной темницы снова откроются и их дорогая подруга выдаст им что-нибудь вкусное.
Так как первое мая приходилось на воскресенье, праздник должен был состояться в субботу. Погода стояла ясная и солнечная, хотя еще недостаточно теплая для пикников и муслиновых платьев. Утро мальчики решили посвятить игре в мяч, а за цветами отправиться днем, пока девочки доплетают последние корзины. К вечеру всей компании предстояло собраться у Мино, наполнить корзины цветами и приступить к заключительной и самой веселой части ритуала – тайной доставке корзин к домам тех, кому они предназначены. Каждую нужно было тихонько повесить на ручку входной двери, затем позвонить в колокольчик и немедленно убежать.
– Мама, помоги мне, пожалуйста, – сказала Джилл, поглядев на западное окно Птичьей комнаты, где росли ее гиацинты. – Пора приниматься за украшение моих корзин. Солнце уже почти ушло, так что самое время срезать цветы, пока совсем не стемнело.
Она с трудом поднялась с дивана и, опираясь на крепкую материнскую руку, осторожно и медленно прошла с полдюжины шагов к цели своего краткого путешествия. У кого-то, наверное, сердце сжалось бы от жалости при виде этой еще недавно такой подвижной девочки, которая теперь словно заново училась ходить. Но сама Джилл была счастлива. Ведь она начала выздоравливать. И если сторонний наблюдатель, сочувственно покачивая головой, мог сказать: «Да она едва ходит», то сама Джилл и все, окружающие ее, с радостью констатировали: «Она уже ходит!»
Очутившись возле окна, девочка взмахом руки поприветствовала серого кролика. Тот при ее появлении несколько раз высоко подпрыгнул. Уходящее солнце оторочило золотой каемкой светлые облачка на небе. Отсвет его прощальных лучей ложился мягкими бликами на лицо и руки Джилл, срезавшей заботливо выращенные маргаритки, примулы и гиацинты, чтобы наполнить ими самую изящную из своих корзинок.
– Для кого это? – поинтересовалась мама; стоя позади дочери, она легонько поддерживала ее со спины, а та ловкими движениями рук срезала распустившиеся цветы.
– Конечно же для миссис Мино, – ответила девочка. – Ты же знаешь, как я люблю этот свой сад на окне. Ни для кого другого в мире, кроме нее, я не пожертвовала бы им.
– А мне казалось, что ты для мистера Джека стараешься, – сказала миссис Пэк, искренне полагая, что в этот нелегкий пока для себя поход Джилл отправилась именно с этой целью.
– Для него у меня будет другая корзинка, но самые лучшие цветы непременно должна получить миссис Мино. Корзину на дверь повесит за меня Джек. Он мне обещал. А она поймет, от кого посылка, едва увидит вот это. – Джилл продемонстрировала маме огромный бледно-розовый гиацинт, которым совсем недавно любовалась миссис Мино.
– И впрямь красавец, – кивнула миссис Пэк. – И ты, конечно, права, что даришь его именно ей. А теперь давай-ка, моя дорогая, пойдем назад. Ты и так уже чересчур много времени провела на ногах. – И мама решительно водворила дочь на диван, положив таким образом конец ее краткой праздничной экспедиции. – Отдыхай, сейчас принесу тебе миску с водой. Положишь в нее цветы, чтобы оставались свежими, пока не украсишь ими корзину.
– Как здорово, мама, что я уже сижу и даже чуть-чуть хожу, а скоро вообще поеду на море, а ведь еще совсем недавно я даже мечтать об этом не могла, – добавила она, отныне исполненная надежды и веры в то, что ее плену придет конец всего через несколько месяцев, а не через четырнадцать лет.
– Да, доченька, ты идешь на поправку. Хвала Небесам! Я так долго опасалась самого худшего.
Склонившись над дочерью, она крепко поцеловала ее, та, обхватив мать за шею, ответила тем же. И они на какое-то время застыли, обнявшись, щека к щеке. Переживая целую гамму радостных чувств и в то же время почти не веря своему счастью. Наконец миссис Пэк торопливо ушла организовывать чай для оголодавших мальчиков, а Джилл, глядя, как комнату постепенно окутывают мягкие весенние сумерки, принялась тихонечко напевать одну из песен, которым ее научила миссис Мино:
Птичка в клетке живет
От лесов и полей далеко.
Птичка песни поет,
Хоть в неволе ей жить нелегко.
Птичка Богу поет;
Такова Его воля была,
Чтобы птичка теперь
Без лесов и полей
В золотой своей клетке жила.
И с улыбкой внимает ее голоску
Милосердный и любящий Бог.
Благодать ниспошлет
И не пустит тоску
К птичке нашей шагнуть за порог[87].
В скором времени в Птичьей комнате появились Мэри и Молли, и к корзинкам Джилл, стоявшим на столе, добавились те, что сплели ее подруги.
– Мы готовы, – торжественно объявила мальчикам Молли. – Слово за вами.
– Они мне пока ни единого цветочка не показали. Но, судя по их веселому виду, им, наверное, повезло, – сообщила Джилл, внимательно глядя на Гаса, Фрэнка и Джека, у каждого из которых было в руке по корзине.
– Ну, повезло нам, положим, серединка на половинку, – продемонстрировал Гас какую-то чахлую зелень, едва прикрывавшую дно его корзины.
– Мои успехи чуть лучше. Только, чур, не визжать над тем, что увидите. – И Фрэнк вытряхнул из своей корзинки несколько хвойных веток, полдюжины камнеломок и две худосочные фиалки почти без стеблей.
– Грех, конечно, хвалиться, но, похоже, у меня самый удачный улов, – хихикнул Джек, извлекая на свет перистый пучок морковной ботвы и несколько полуувядших одуванчиков, которые тщетно бодрились в попытке изобразить из себя полноценные цветы.