гармонию: дескать, если тебя так разнесло в нижнем этаже, так и носи продольную полоску – для гармонии. Саманта смеялась и спрашивала: why? А why, спрашивается, такое на себя напяливать, кипятилась Ада. О, посерьезнела американка, но ведь это очень sexy.
Ни черта не поняла, лахудра.
Зато записала новую подопечную в колледж и дала ценные советы, как оформить денежное пособие и получить отдельную квартиру.
День Ады был заполнен до предела. Колледж, уроки (все домашние задания выполняла неукоснительно), хозяйство – ведь она приехала, чтобы помогать брату, возложила себя на алтарь – он одинок, у него десять лет не было рядом родной души; а теперь… Теперь все пойдет иначе.
Все пошло иначе, и Яков опешил – отвык. Ада врывалась ураганом в его комнату – с пылесосом, с тряпкой, с вопросом «а где тут у тебя?..». Не хотел он, чтобы сестра возлагала себя на алтарь или торчала у плиты: проще было взять по пути китайскую еду в ресторане, тем более что китайская версия бефстроганова была вкуснее домашней. Со стиркой он отлично справлялся сам – на каждом углу машины, стирай не хочу. «Сорочки!» – вскипала сестра; ей хотелось вывешивать их на балконе, следить, чтобы не пересохли, гладить… «Утюг?.. Их вообще гладить не надо, не сходи с ума». Посудомоечная машина, прачечные, китайские рестораны – быт Якова был обустроен и хорошо налажен, инициатива сестры мешала. «Занимайся своим английским!» – орал он. Ада подметала, сжав губы. Бумажки. Смятая сигаретная пачка. Пуговица. Монетка, вот еще… Пластиковый пакет. А это?!. Короткий черный карандаш с золотыми буквами «Chanel Paris» она принесла в комнату, где брат и сын сидели перед компьютером.
– Это что?
– Э?.. – Яков оторвался от экрана. – Тебе видней, твои бебехи.
– У меня такого нет, – брезгливо скривилась Ада.
Яков поднял очки на лоб, поднес компромат к глазам.
– А, – равнодушно вернул Аде карандаш, – это Надька забыла, наверное.
– Какая Надька?!
– Моя жена.
Пошатнулся, разбившись в мелкие дребезги, пьедестал. Ученый-аскет, отдающий свою жизнь одной только науке, делил, оказывается, эту жизнь с какой-то Надькой. Всегда был бабником, вечно шлялся. Жена! Когда женился? На ком, кто эта Надька, бросающаяся косметикой «Шанель»? Ада не подозревала, что сбылось ее собственное пророчество, много лет назад изреченное за обеденным столом, когда брат объявил, что женится на пианистке, – он женился-таки на музыке, как она и предрекала. «Надька» была не пианисткой – скрипачкой; в остальном же сценарий был схож: оркестр, в котором она играла, приехал на гастроли с его бывшей родины. Скрипачка оказалась инициативной: оркестр осиротел, зато Яков покончил с одиночеством.
– А… дальше?
– Дальше было раньше, – непонятно хмыкнул Яков.
– Я хочу знать…
Ян встал, отодвинул стул и сказал:
– Мать, заткнись.
Ада поняла одно: скрипачка не выскочит из-за угла, не вернется за своей «шанелью»: как Яшка женился, так и разженился; скатерью дорога.
«Добрый вечер!
Ночь на дворе, туман.
Сегодня я задавил облако.
Про гору я писал, про облако на горе тоже, но вот утром ехал по центральной улице и воткнулся в облако: сползло тучкой тихо по небу, а тут и я на скорости 30 м/с, в км/ч втрое больше. Ветер, туман, облака – здесь они осязаемые, живут своей жизнью, влияют на нашу, человечью. Это не явления, а существа, порожденные океаном. Об океане еще не писал. Тихий, он угрожающе тих, и в нем такая мощь, что только сейчас я понял, почему он Великий. А так как ни океан, ни горы никто здесь не покоряет во славу и по примеру, то и порождают они вот эти красивые, не искаженные сущности. Наверно, я непонятно рассказываю…»
Ян оторвался, прикурил. Никому, кроме Вульфа и, пожалуй, Аннушки, не стал бы он такое писать. Помнился осенний ветер, сорванные летящие листья, дождь. Это случилось внезапно: вдруг захотелось говорить об осени, о дожде, и друзья замолчали, слушая, и он был рад, что они вместе, что его понимают. И внезапно Мухин приблизил лицо – хмурое, озадаченное – и спросил: «Откуда ты это вычитал?» Я облек в слова то, что вокруг нас, было и есть, везде, всегда, разве вы не видите, хотел сказать Ян и начал объяснять, но это было так же трудно, как рассказать себя. Мухин обиделся: «Ты не говоришь, а цитируешь, аж противно…» Другие молчали, курили, смотрели вниз. Ян почувствовал себя как в фантастическом романе, когда друзья заговорили на другом языке. После этого эпизода сам он замолчал – вернее, ронял какие-то общепонятные слова на их языке: да – нет – пошли – буду – ха-ха. На работе было куда проще. В выходные хорошо было в одиночестве болтаться по городу, ни с кем не говорить; а дома, если не было матери, слушать музыку, рисовать.
Славная была осень – яркая, сочная, долгая.
Письма приходили нечасто, но тем нетерпеливей Ян открывал конверт. «У нас тут такое происходит, – писал Миха, – перо бессильно, нужен фотоаппарат или кинокамера. Маманя паникует, говорит, ехать немедленно. Я думаю – медленно; сейчас все куда-то намылились, ОВИР вот-вот лопнет. Аська не отлипает от телика, в котором Чумак и еще какая-то чума мельтешит, так моя дурища воду заряжает в трехлитровых банках и меня пить заставляет. Пора, что ли, опять на Север смотаться, пусть она плавает в здоровой воде. Даже нянька плюется – говорит, от нечистого».
Открытка в конверте была от Дяди Саши. Майка собирается замуж; практикантка Надя перешла в торговый кооператив; многих увольняют, по всем лабораториям; кто-то собрался на завод – там зарплаты больше плюс тринадцатая. «Как с работой, Янчик? Пиши подробней, если не военная тайна. В остальном у нас по-прежнему, вот Вийка кричит, чтоб я тебе привет передал». И распахнулась знакомая дверь, ожил аромат кофе, который Майка снимала с плитки, кто-то из ребят привычно зубоскалил над плакатом «Береги минуту», любуясь другим, на противоположной стенке, где красовалась зловещая надпись: «Сбережешь минуту – потеряешь жизнь», кто-то закуривал, а беспечный человек на втором плакате торопливо перешагивал через рельсы прямо перед надвигающейся электричкой; опять хлопнула дверь, он почти переступил порог, однако стул в углу был пуст, а сам он сидел на балконе в Америке, и на столе лежали открытка, конверт и зажигалка.
Работу Ян не искал – было некогда: занимался английским, изучал списки университетов – их было не перечесть – и ходил на курсы вождения. Раз, ожидая запаздывавшего инструктора, стоял у обочины, когда у тротуара остановилась машина.
– Эй!
Он узнал парня сразу. Тогда, в Ладисполи, – мокрые волосы, блестящие капли воды на плечах, брюки подвернуты – он ехидно говорил Аде про «дядю Сэма».
Встретились вечером, поехали к океану. Максим охотно рассказал о себе. Приехал по вызову двоюродного брата, но быстро сообразил, что присутствие его в доме тягостно для всех, и снял крохотную «студию» на чердаке. Студия была снабжена нелегальной плиткой и тесным закутком с унитазом и душем. Одним словом, жить можно. Чтобы платить за чердачные хоромы, начал развозить пиццу, благо водить умел еще на родине. Кузен отдал ему старую машину, с облегчением избавившись одним эшелоном от нее и от родственника.
Пиццу развозить Максиму нравилось. Он тоже, как Ян, собирался в аспирантуру, мечтал о Нью-Йорке, только все повернулось иначе и самым неожиданным образом.
Он получил несколько коробок с пиццей. Долго кружил по незнакомому району, пока наконец нашел постройку с ободранными стенами – богом забытый офис, чаевые не светят, пригорюнился Максим. «Что-то вроде ИзНаКурНож, помнишь?» – хохотнул; они незаметно перешли на «ты».
Офис, недавно организованная маленькая компания, внутри был таким же обшарпанным, с потеками на стенах, но богом не забытый, потому что босс, пожилой, но энергичный, собирался переехать в более достойное помещение поближе к центру – дела шли хорошо, клиентов становилось все больше, бывшие советские специалисты дело разумели и не требовали высоких зарплат.
– Там, оказывается, русские работают, и тут вваливаюсь я с пиццей: sorry, I’m late. Даю расписаться, то-се, и слышу: «Накинь чаевые». И до меня доходит: по-русски говорит! Я руками машу: не надо, ребята, бросьте… Никогда такую глупость не делаю, всегда беру. Спрашивают: откуда я, давно ли приехал, сколько торчал в Италии, как дошел до жизни такой. А у меня пейджер запикал: Рикардо вызывает, новый заказ. Я успел сказать ребятам, что работал в вычислительном центре, и тут начались мелкие чудеса. Как у Стругацких. Наш босс, говорят, ищет программиста; тащи резюме.
…Босс одобрял советское образование. Парень – скуластое лицо с веснушками, рыжеватая грива, прямой взгляд и сносный английский – тоже понравился. Спустя неделю карьера Максима сделала стремительный взлет – из курьера пиццерии в белые воротнички. С Рикардо, хозяином пиццерии, договорился, впрочем, что будет подрабатывать в выходные – деньги были нужны.
Деньги. К ним постоянно возвращался в разговорах Яков. Он и жил очень экономно, покупал самое дешевое. До бахромы изнашивал брюки, много лет не расставался с пиджаком, хотя подкладка протерлась, а дешевые рубашки стреляли электричеством. На работе его ценили, неряшливость относили к эксцентричности профессионала, выпавшего из реального мира, – мало ли чудаков в хай-теке.
В супермаркете дядька гусарствовал.
– Выбирай любой сыр, какой хочешь!
Ян помнил пустой гастроном на углу рядом с аптекой, помнил изобилие сыров в Вене и Риме. Нужно было что-то сказать, Яков ждал.
– Швейцарский есть?
Он пробовал швейцарский сыр в гостях у Андрея, года полтора назад.
– Эт-т-т… Деревня, – снисходительно махнул рукой дядька. – Какой швейцарский, вон их сколько?
И сам же ткнул пальцем в витрину:
– Бери вон тот, он со скидкой.
Кто платит, тот и сыр выбирает.
«Начнешь работать – счет откроешь. И сразу начинай откладывать – это Америка», – наставлял Яков.