Поговорить не с кем. Те, простоватые, начали сторониться: подойдешь – умолкают, а потом расходятся. Сын прилетел – и в компьютер смотрит. Ему про такое, конечно, ни к чему, но… Хоть бы спросил, как я живу! Нет, все с Яшкой. Она всю жизнь ему отдала, и что? Другие сыновья мать к себе в Монтану зовут…
Ада смотрела на яркий экран телевизора, где нарядные красавицы на чужом языке радостно перебивали элегантных красавцев. Смотрела, ничего не понимая, думая совсем о другом, и так сладки были ее горькие переживания, что нечаянно заснула крепко на диване под смех и быструю английскую речь…
«Пожалуйста, пристегните ремни».
Наконец-то дома. Ступеньки занесены снегом, крыша – как вскипевшее молоко. Такой же пышный снег накрыл автомобиль, он выглядел озябшим и съежившимся. Ян вошел в остывшую квартиру, торопливо включил отопление, и батареи с готовностью защелкали. Медленно согревался дом. Ян курил, не снимая зимней куртки, наслаждаясь одиночеством, и любовался снегом в окно – два года снега не видел! Ель за окном стояла совсем новогодняя, только без игрушек.
Одиночество – покой – дом.
В ушах звучал голос Якова: кончай скорей с университетом и приезжай обратно. Как раз этого не хотелось. Навещать, гостить – да, но не возвращаться.
Как всегда в новом году, казалось, что-то произойдет, и маячили, дразня, симметричные цифры – 1991, хотя цифры, конечно, ни при чем, но все же, все же… Снежное безмолвие нарушали только собственное дыхание да стук лопаты, при неосторожном взмахе задевавшей крыльцо. Стало почти жарко. Вспомнилось, как они в армии в одних рубашках рыли траншеи для кабелей, это было летом, а зимой грунт промерзал до твердости бетона.
Снег он расчистил вовремя. Слепящая белизна вдруг начала как-то быстро сереть, и сумерки сгустились очень рано даже для зимнего дня – на часах не было еще двух. Он не сразу заметил, что дорога почти пуста и фары редких машин светят особенно тускло.
«Снежная буря», – сообщил телевизор. «Буря мглою небо кроет», его детский позор и публичная казнь, и все, кроме Михи, смеялись под беспощадный голос училки: зачем-ты-Богорад-издевался-над-Пушкиным. Эта дура казнила для него Пушкина в тот страшный день, а добрая душа Аннушка что-то поняла: «До Пушкина надо дорасти». Недавно в книжном магазине что-то словно толкнуло: снял с полки алый томик и не прочитал, а услышал, как иногда ночью вдруг слышишь звук собственного сердца:
Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой…
И была «Полтава», и был «Медный всадник», и «Борис Годунов» – и сожаление, что надо было дожить до тридцати шести лет, чтобы дорасти до Пушкина. Пушкину в этом возрасте оставался до смерти год. Он и погиб рыцарем. Ян написал Анне Матвеевне, долго не решался отправить, а потом испугался, что слова просто выдохнутся, другое письмо не получится, – и отослал.
На следующее утро сквозь занесенное окно были видны горы снега, солнце лупило в глаза, словно вчерашняя внезапная тьма со снежным вихрем остались на пушкинских страницах. Буран, барин.
Однако «каникулы» кончились. Приближался семинар, на столе ждал толстый учебник. Это напомнило школу: ленивое и вместе с тем тревожное ожидание экзаменов, блаженное безделье, перебирание книг у полки, бессонные ночи в сигаретном дыму. Прав Яша: надо с университетом кончать как можно быстрее, но как, если начал совсем недавно? В компании Алекса он один был аспирантом – кто-то «остепенился» еще в Союзе, другие неопределенно пожимали плечами: заниматься наукой? преподавать? Научный руководитель, очень молодой уверенный китаец, иногда (слишком часто, казалось Яну) переспрашивал, отчего забывались самые простые фразы. Сам он говорил по-английски без акцента, быстро и плавно.
Что-то не срасталось у него с университетом, и слова «научная карьера» вызывали стойкое отторжение.
Кончался март. Вяло, неохотно таяла зима. Снег лежал в тени съежившимися кучками; к ночи холодало.
Как-то утром из почтового ящика выскользнуло сразу несколько писем.
«Дорогой Ян,
Пишет Вам гражданин свободной республики, как Вы, конечно, давно знаете и без моего письма. Думаю, что Вам интересно представить, как эта свобода выглядит изнутри. Представьте себе турбулентный поток – это облегчит задачу. Пока что наблюдаю всеобщий экстаз, и это горько. Помню, как по институту ходила фотокопия “Доктора Живаго”, мне дали на два дня. С тех пор не перечитывал, но мне запомнились рассуждения одного героя – дословно не приведу, но за смысл ручаюсь, – о том, что идеи революции прекрасны только в самом начале; воплощаясь в жизнь, они грубеют и неизбежно меняются.
Полюбопытствуйте: посылаю Вам образчик изменений. Будут новые…
Понимаю, что я старый циник, однако все, что произошло и продолжает бурлить, уже происходило и бурлило в истории человечества не раз – и неизменно кончалось трагично…»
Тео снова «попал»: Ян совсем недавно листал «Доктора Живаго» и легко нашел нужную страницу: «…такие вещи живут в первоначальной чистоте только в головах создателей и то только в первый день провозглашения. Иезуитство политики на другой же день выворачивает их наизнанку».
Между страницами письма была вложена маленькая газетная вырезка.
Почти 900 000 иммигрантов-чужестранцев проживают в нашей республике, подрывая традиции и мораль коренного населения ‹…› Радикальное объединение Народного фронта, руководствуясь гуманными соображениями, призывает к немедленному решению – добровольной репатриации чужестранцев в края своего этнического происхождения, не дожидаясь критической стадии межнациональных противоречий ‹…› Каждый народ… каждое государство должно думать о самосохранении, которое невозможно в условиях совместного проживания ‹…›
Все это было, Тео прав. Сверхчеловек – и недочеловек. Прочитать весь убогий и выспренний газетный текст не мог. Если такое появляется в печати раз или два – это чей-то бред, если постоянно – противно, но восприятие со временем притупляется. И с этим жить? С этим живут твои друзья, поправил он себя, разрывая второй конверт.
«Привет!
Получил твое письмо, когда вернулся с кладбища. Няньку схоронил, рабу божию Неонилу. По-моему, я и не знал, что ее Неонилой зовут, – или забыл. Выяснилось, когда паспорт нашел. Он был завернут в доисторическую газету «Правда» пятьдесят какого-то года, нас с тобой еще на свете не было.
Сволочь я последняя – обещал ее свозить на Север, а там закрутились дела с моей женитьбой, Германия, то да се… Так и не свозил. У меня правда жены тоже нет: ушла, как только нянька заболела и вставать не смогла. Да ты не думай – она так и так ушла бы. Или я бы свалил от большой любви. Не было этого, одно умопомрачение.
А про няньку все время думаю. И про сволочизм свой. Тебе не объясняю, ты же знал ее. Она любила тебя, все спрашивала, как ты “в Америке этой”.
Ты спрашиваешь, как я – ну, попробую рассказать. Наши радикалы совсем оборзели: послушать их, так нянька моя была “оккупантка”. Мол, увязывай, тетка, мешок и катись откуда пришла. А вот хрен им! Никто теперь ее не выставит…
Давай, что ли, выпьем по переписке за рабу божию Неонилу. В смысле, за упокой. Чокаться не надо, да и не дотянуться через океан.
Пиши,
Миха впервые так подписался, полным именем.
Поговорить не удалось – его телефон отвечал долгими равнодушными гудками.
Теперь, похоронив самого близкого человека, Миха стал тоже связан с землей.
Открытка в конверте была от Анны Матвеевны.
«Ян, спасибо за письмо!
Читаю его и перечитываю, радуюсь – и университету, и Вашему “самоопределению”: давно пора!
Я знала, что Вы придете к Пушкину, Вы “услышали” прозу поэта, дивные аллитерацииб – р – нв словах “Буран, барин” – а я, к стыду своему, не замечала.
…Здесь у нас тоже “самоопределение”. Конечный результат непредсказуем, а промежуточные не внушают оптимизма. Я вовремя вышла на пенсию: на кафедре много перемен, и все не к лучшему. В городе тоже, в том числе приватизация жилья. Мы сейчас переезжаем, потому пишу коротко.
Будьте здоровы, привет маме,
Свобода, независимость, самоопределение. Плюс приватизация всей страны, желчно и горько думал он, когда людей вынуждают переезжать… куда? Где будет жить Анна Матвеевна, чем платить за квартиру?.. О приватизации ничего не говорилось, хотя «свобода, независимость, самоопределение» – все это обсуждалось в новостях, иногда вдруг показывали Город, слышались слова знакомого языка – и сразу же прерывались английским переводом. И как же екало сердце, когда мелькали такие свои улицы, вот сейчас он увидит… Но камера внезапно разворачивалась, скомкав кадр, и Город исчезал, а вместо него двое ведущих продолжали рассказывать о событиях в Советском Союзе.
…которого больше не было, но агония тянулась. Повторялся – в другом масштабе – восемьдесят шестой год: Советский Союз превратился в гигантский пылающий четвертый блок, и сколько будет длиться этот распад?..
В июне в нью-йоркском аэропорту Ян встречал Иосифа с женой и Риту, которую поддерживала под руку милая большеглазая девушка. Заполняя документы на спонсорство, Ян указал все данные, но готовился встретить отцовских родных, какими запомнил их. У тебя сестричка родилась, отозвался в памяти голос отца. Далекий абстрактный младенец – толстая плачущая девочка – миловидная девушка с обаятельной улыбкой. Нина. Риту, ее мать, он тоже не узнал – она располнела, седые волосы были кое-как сколоты шпильками.