Вбежав в отдел, она ни с кем не поздоровалась, как никто не поздоровался с ней и вообще не заметил ее появления – все смотрели на горящее здание, продолжался Special report. На Юлькины слова о самолете Кэрол негромко сказала: «Два. Смотри!» Внизу экрана бежала лента World Trade Center, а небо пересек маленький, словно игрушечный, самолет и врезался во вторую башню. Первый из «близнецов» был охвачен толстыми клубами дыма, в воздухе носились бумаги – сыпались, как листовки. По другому каналу шли знакомые кадры, которые она видела в мастерской сапожника. Вдруг все-таки Гоша прав, это киносъемка, самолет разбрасывал листовки и врезался – нечаянно – в стену?..
Не «киносъемка» – война. Которой «лишь бы не было». Сегодня – история.
Телефоны были заняты – люди звонили в Нью-Йорк, с досадой перекладывая трубку от одного уха к другому. Все линии были заняты, связь пропала, интернет не работал.
Яну чудом удалось прорваться в один из «просветов», когда телефон ожил.
– Юлечка, я пытаюсь поймать Алекса. Милая, я люблю тебя. До вече… – связь оборвалась.
Какое счастье, Господи, что Антошка в Париже. Господи, Господи… Что происходит, Господи?..
Весь Нью-Йорк, если не вся Америка, восклицал: Господи! Oh my God, oh my God, OMG!.. Это выкрикнули – выдохнули – все, когда рухнула вниз первая башня, провалилась внутрь самой себя, как человек, втянувший голову в плечи. Башня буквально провалилась под землю – вместе с людьми внутри. Перед этим лица, фигуры появлялись в окнах – или в том, что было окнами, – стекла трескались от адского жара. Люди, запертые в раскаленном бетоне, были обречены на долгую мучительную смерть. Те, кто предпочел моментальную, выбрасывались из окон.
OMG!..
Мчались пожарные машины, вопили сирены «скорой помощи», но никакая «скорая» не могла предотвратить или обогнать свободное падение.
OMG...
Вашингтон. Пентагон.
OMG!
Люди бежали по улицам, а за ними гнался дым, уже не ленивый и медленный, нет – он катился густыми клубами, душил все, что попадалось по пути.
Не всуе повторяли вновь и вновь имя Господа, а в боли, страхе, надежде и в безнадежности, в недоумении, в яростном отчаянии: где ты, Господи?!
Телефоны, плотно прижатые к уху, пожарные в респираторах, лежащая на тротуаре женщина, пепельно-седой от удушливой пыли парень с фотоапаратом, неистово снимающий улицу, дым и небо –
К Алексу дозвониться не получалось. Ян набрал Якова. «Знаю, – коротко бросил тот. – Я мамашке звонил, она не отвечает».
– Это же не здесь, а в Нью-Йорке, – снисходительно заявила мать. – Все время показывают одно и то же.
– Мать, это война!
– Не видел ты войны.
То ли трубку бросила, то ли связь прервалась.
Ты тоже не видела войны, не успел он ответить. И то, что происходит в трех часах езды отсюда, для тебя не война.
Война может прийти сюда, с дымом и грохотом падающих стен, а розы в вазе будут неподвижно стоять, отрицая войну. Двадцать пять августовских роз. Упругие, тугие бутоны раскрылись и продолжали раскрываться. Внешние лепестки, подвядшие до крепдешиновой нежности, завивались, приоткрывая сердцевину. Ян всегда приносил такие розы – длинные, нежно-сливочного цвета, с плотно сомкнутыми бутонами.
–..?
– Сегодня наша годовщина. – И пояснил: – Я встретил тебя десять лет назад. А ждал – пятнадцать.
Ян не мог себе простить, что пришел на Санин день рождения с опозданием. Они разминулись на пятнадцать лет. Юля не переставала дивиться, как нелепа прихоть судьбы, заставившая ее буквально сбежать от праздника с терпким вкусом хереса, от людей, от печальной песни. Кому нужно было, чтоб она прожила кусок жизни без Яна?.. Пятнадцать лет ожидания стали для него частью их сегодня, словно они прожили их вместе. Слушая рассказы об истфаке, о замужестве и сыне, он уверенно кивал, словно находился где-то неподалеку, параллельно с ее жизнью, только вставлял изредка что-то вроде «это когда я в армии был» или «Саня уже собирался в Израиль». Пятнадцать лет, которые вместили Юлин диплом и замужество, работу над диссертацией, Антона, развод…
Какое счастье, что Антошка в Париже, повторяла Юля – то про себя, то, сама не замечая, бормоча вслух. Она боялась отойти от компьютера – проверяла почту каждые несколько минут. И словно услышав ее тревогу, компьютер наконец обозначил «конвертик» – Антошкино письмо.
«Мам, я не мог прозвониться ни тебе, ни папе. Во Флориду тоже не смог. Озверел и набрал оператора, который мне все рассказал. Телика у нас нет, в университет я не пошел – звонил в Америку. Джереми сегодня ночевал у друзей – м. б., он уже знает.
Это неправильно, что я здесь, а вы все там.
Американским студентам сказали зарегистрироваться в посольстве, чтобы в случае войны можно было вернуться в США, дали телефон. А разве то, что происходит, еще не война?.. Предупредили, что сейчас все аэропорты закрыты, никто никуда не может ехать. В посольстве лежат кучи цветов, открытки, венки… горят свечи. Многие плачут – французы, посторонние люди очень сопереживают. Или сейчас нет посторонних?
Откуда в мире столько зла? За что все эти жертвы?
Вернулся Джереми. Сказал, что доллар стремительно падает, и тащит меня в студенческий бар. В Париже обалденно вкусное и дешевое красное вино, так и передай Яну. Надеюсь, что скоро все утрясется и вы приедете.
Мы пошли пировать во время чумы.
Пока!
Ребенок, совсем ребенок. В другой стране, пока безопасной; к счастью, не один. Озабочен сразу всем: войной, стоимостью доллара (надо перевести ему деньги), но французское вино перевешивает все. Действительно, пир во время чумы. Хоть Пушкина помнит.
Она не могла отойти от компьютера и в награду получила новое письмо.
«Привет, мам! Жалко, что ты не видишь – ты ведь давно хотела в Париж. Вот по нему, ночному и красивому, мы возвращались из бара, я и Джереми. Перешли по мосту через Сену, в целях экономии решили кофе сварить дома.
В баре было много американцев. Рассказывали, что в Нью-Йорке, в аэропорту JFK арестовали нескольких мужиков – они прикидывались пилотами, à la guerre comme à la guerre, только я это понимал иначе. Моего французского не хватило, чтобы объяснить этим козлам разницу. Предполагается игра по правилам, я говорил, и что в Нью-Йорке никаких правил не соблюдали, это был удар в спину. Кто-то понял, кто-то нет, а в основном каждый орал про свое, наболевшее. Меня угостили коктейлем, я потихоньку передал его Джереми – не люблю коктейли.
Дико хочу спать, а завтра точно пойду в посольство.
Папе тоже написал “емелю”.
Целую,
На следующий день пришло новое письмо – емеля, на Антошкином языке.
«Мам, не трухай: я был в посольстве, зарегистрировался. На входе отобрали фотоаппарат, и я нервничал, пока там торчал: очень хотелось скорее получить его обратно. Кто их знает… Вся процедура была простая, непохожая на официальную, – мы с Джереми заполнили какой-то бланк с нашим адресом и телефонами. Читал новости на интернете, стало не по себе: в дело пошел антракс. Это не чума, но не лучше, по-моему. Да, чуть не забыл: прислали “емелю” из университета, что мы сейчас в безопасности. Мол, если что-то изменится, нас вызовут домой.
Не помню, писал ли я, что в двух кварталах от университета есть “McDonald’s”, куда ходят или патриоты, или дурачье. Да, так в этом “McDonald’s” только что нашли бомбу. Ты не волнуйся, это же не антракс.
Привет Яну. Ф/а благополучно вернули, когда мы сваливали.
Интернет работал, однако связаться с Европой было легче, чем с Нью-Йорком. Алекс написал через два дня.
«Ребята, привет! Я жив и пишу сразу всем.
Я как бы говорю с вами третий день и наконец дорвался до клавиатуры.
Вот как это было.
Я пришел на работу до нападения. Только сел за компьютер, как началась тревога, всем приказали покинуть здание. Пошел к WTC, а там толпы народу, машины, но движения почти нет. В голубом небе – факелы Близнецов, а листки бумаги сверкают от солнца, разлетаются, как белые птицы. Хорошо, думаю, что Галка сегодня на работу не пошла – приболела; а то она впечатлительная.
Вдруг пронзило: на этажах люди, над пламенем, а что ниже, внутри? Пожарные, медики стекаются туда, к центру. Появились какие-то люди с рупорами, начали разгонять толпу. Метро закрыто, не работает. Я двинулся к Бруклинскому мосту, на подходе часто оглядывался на WTC. Мост – пешеходный – сплошной человеческий поток, и никто не пихается, не рвется вперед, все идут ровно. Советскому человеку такое не понять. Вдруг один громкий вздох – и все оглянулись: на черно-красном пламени Южной башни проступила серая тучка, поползла вниз, что-то зарокотало… и стало пусто. Чистое голубое небо заполнило освободившееся место, превратилось в обыкновенный горизонт.
Это не осознать, но мы все там на мосту – видели.
Время как бы застыло, постояло несколько мгновений неподвижно, а потом снизу начало вздуваться серое непроницаемое облако. По-прежнему никто не толкался, просто все одновременно пошли быстрее.
Встретил двоих знакомых, у всех ошалелые лица. Наверно, у меня было такое же. Рядом шла какая-то пожилая женщина, дико похожая на мою вторую тещу, мотала головой и повторяла: oh my God, oh my God, – это все говорили, но моя теща по-английски ни бум-бум. Просто та тетка на нее была похожа.
Дальше от центра – совсем иначе: тихо, спокойно. Только все в небо смотрят.
Вчера и сегодня на работу приходить не велели, про завтра пока не знаем. Вчера заходили наши друзья, мы еще в Вене познакомились. Оба работали в WTC, он в Южной башне, а жена – в Северной. Миша рассказал, как он с ужасом смотрел на пожар в Северной башне. Звонил Дине (жене), прощался. Когда говорил, заплакал. А Дина спускалась с 82-го этажа по лестнице. Там, на лестнице, через 18 минут она узнала про удар по Южной башне, где Миша, и потеряла сознание. Рядом шли незнакомые сотрудники – один христианин, другой мусульманин из Бангладеш – они все время держали ее, не бросили. Все боялись, вдруг лестница рухнет. И приходилось пропускать пожарников, они шли наверх.