Кроме зубной щетки с Лорой вселилось пианино – девочка училась в консерватории.
– Переезжай ко мне, – предложил Ян, – а то живем как кочевники. Все равно им никто не нужен.
А ты нужна мне – всегда, каждый день.
Это было самое простое решение, тем более что вторая Юлькина зубная щетка давно поселилась у Яна.
– Вы не думайте, – Лора закрыла пианино, – мы временно, пока квартиру не снимем.
Антошка растерянно смотрел на мать.
– И я временно, – улыбнулась Юля. – Там видно будет.
Откуда студентам взять денег на квартиру… Лора подрабатывала в аптеке; Антон оканчивал университет и работать не успевал, но получал небольшие суммы от отца.
– Какая-то она замороженная, – недовольно сказал Ян.
– Сдержанная, – поправила Юля. – Главное, чтоб Антошке нравилась.
Ян мечтал об отпуске: «Мы проедем по Америке, хочу с тобой по той же дороге. Знаешь, я помню ее, словно только вчера прикатил». О матери не говорил – бывал регулярно, по пути навещая дядьку. Как-то вернулся в приподнятом настроении – у Якова появилась новая затея: выращивать во дворе помидоры.
Юля помнила, как ее в детстве каждое лето вывозили на взморье: съемная комната, электроплитка, грядка в огороде, где мать сажала салат и редиску. Помидоры зрели на грядках у хозяйки, откуда прямиком отправлялись на рынок, – большие, пухлые, мясистые…
Они придирчиво выбрали в оранжерее три куста, на двух уже торчали маленькие твердые зеленые томаты. Приехали вечером в Пряничный домик, быстро посадили. Раздалось традиционное: «А-а, здрассть…» Яков осмотрел кустики.
– Созреют – зови на обед, – Ян разровнял землю.
Под июльским солнцем помидоры покраснели, налились тяжестью и нависали над самой землей. Ян привез два – тугие, яркие, они показались необычайно вкусными. «Спросим у Баси, нельзя ли тут посадить?.. А в следующий раз отвезем Антошке с Лорой, в супермаркете таких нет».
И наступил «следующий раз». Якова нашли во дворе, рядом с тем местом, где росли помидоры. Кустов больше не было – вернее, был один, Яков держал его в кулаке, стоя над разрытой землей.
– Зачем?.. – Ян звучал устало, безнадежно.
– Хотел посмотреть, какие у него корни, – невозмутимо отозвался дядька.
В земле чернели три небольшие ямки. Рядом валялись два раздавленных кустика.
– Карлсон хренов… Яша, что с тобой?
Не дожидаясь ответа, ушли.
– Дикари, дикари… – повторял Ян в машине.
Было больно не столько за вырванные кусты, сколько за него.
…Выходя из банка, Ян увидел на тротуаре часы. Поднял, повертел в руках: дешевые карманные часы с пружинной крышкой, до смешного несовременные. На белом циферблате четко, как в школьных прописях, выписаны цифры. Часы немного спешили, секундная стрелка двигалась плавно, как в глицерине. Вернуть некуда – банк закрылся. Часы тикали в кармане. Не покидало ощущение противоестественности: часы не находят, их можно только потерять.
Юля подтвердила: «Кто-то потерял».
Он не ответил – после эпизода с помидором говорил мало и рассеянно, даже про отпуск не вспоминал.
Неправильная находка, зловещая. Шевельнулось малодушное желание выбросить их к чертовой матери, если бы не столь же необъяснимое опасение: хуже будет.
Юля хотела в отпуск – отдохнуть от обилия впечатлений. В квартире, где жили «голуби», как их называл Ян, многое поменялось. Лора сняла занавески, повесила жалюзи. Привычный уют исчез. В ванной, наоборот, появилась двойная занавеска. Запах изменился: Лора, строгая вегетарианка, готовила незнакомые зерна с овощами и пахучими пряностями. Оба всегда радушно встречали, угощали полезным: орехами, сухофруктами, травяным чаем. Ян бывал нечасто – Лора хмурилась, когда он закуривал; уходили с облегчением. Дома с веранды махала худой рукой Бася – в кофте и теплых носках, она постоянно мерзла, даже в июле.
Можно было сидеть вдвоем на диване, читать или рассматривать фотографии. Часто ходили в японский ресторан поблизости, где готовили вкусные суши; хозяйка сажала их за облюбованный когда-то столик, приносила меню. Вернувшись домой, пили вино или чай – обыкновенный, не травяной. Чай Юля заваривала в чайнике – ни она, ни Ян не признавали пакетики. Наслаждались покоем.
Не всегда, правда: частенько снизу врывался то визг дрели, то беспокойный стук молотка. Неугомонный строитель Эрик. Юля часто видела квадратное лицо и плотную коренастую фигуру в шортах и майке. Эрик ее присутствия словно не замечал, Яну коротко кивал.
– Он что, мебель собирает?
– А хрен его знает. Есть такие… На все руки. Бася называет его «мастер Пепка».
К счастью, хозяйственный Эрик укладывался довольно рано. Тогда слушали музыку или молчали, обнявшись и бездумно глядя в темное окно, которое вдруг освещалось от фар проехавшей машины, рассеивая цветные трапеции по потолку, потом гасло – до следующей машины.
– Мне с тобой легко молчать. И говорить легко. Как я без тебя жил, я не знаю, – повторял Ян. И беспомощно спрашивал, хотя знал ответ: – Ты меня любишь?
Набухала горячая неподвижная ночь, асфальт отдавал дневное тепло. Закрыв глаза, легко было вообразить, что за окнами не город, а душная пустыня, не тьма, а сжигающее солнце, каким оно и было в эти часы на самом деле в Ираке, где снова шла война – то ли за демократию, то ли за нефть или чьи-то амбиции. Пустыня, зной и кровь, уходящая в песок, а вместо мелькавших в телевизоре кадров «с места событий» оживало описание Стэна: выгоревший рыжий песок и камни с растущими между ними колючками, застиранный пыльный ситец неба и дрожащий, истекающий жаром воздух.
«…грузовики с истощенными женщинами и детьми затормозили на границе. Граница – забор из колючей проволоки, в нем прорезана калитка. Красноармейцы-пограничники быстро, но тщательно, привычно делают обыск. Им нелегко в касках, из-под которых льется пот и сразу высыхает, и я представляю, как сильно чешется лицо от соленой влаги. Мне неловко, что я в пробковом шлеме – потому, наверно, парни смотрят на меня гневно и презрительно.
Стало легче, когда грузовики наконец двинулись дальше – к свободе. На английском пограничном пункте тоже остановка, но без обыска. Всех накормили. Надо было видеть, как ели дети – они прятали в карманы куски галет и боялись, что солдаты отберут… Их угощали шоколадом. Я попросил закурить, и мы разговорились с одним капитаном. Он подарил мне свою зажигалку – бронзового верблюда. Впереди лежала бесконечная пустыня».
Пустыня не кончалась. Юля шла в самом конце колонны, впереди равномерно двигались спины солдат в пестрой, с разводами, форме, с такими же беретами на головах. Справа горы – гладкие, словно дюны. Появляется Стэн и берет ее за плечо: «Дальше не ходи, тебе туда нельзя». Неловко спросить куда, но Юльке понятно: Стэн прав, и там что-то страшное, ей нельзя видеть. Антошка!.. Там сын, и с ним… Она рванулась вперед – удержать, спасти, – но проход узок, и по обеим сторонам колючая проволока, а ноги вязнут в песке. Доносится глухой голос: «Юлька, Юлечка…» Колючая проволока крепко держит ноги, не пускает, и, падая, она просыпается. Ноги запутались в простыне, нет ни проволоки, ни пустыни: рядом Ян; Антошка дома.
– Ты плачешь, Юлечка?
Он открывает глаза мгновенно, находит ее взгляд и поднимается на локтях. Без очков его лицо совсем детское.
– Мне снилось, что ты меня зовешь.
– Я звал. Мне снился страшный сон: гаснет свет, и вокруг одна тьма – вязкая, плотная. Я не могу двинуть ни рукой, ни ногой и жду тебя, но ты в темноте меня не найдешь, и мне совсем жутко…
К черту такие сны! Скорее бы осень – пусть будет, как двенадцать лет назад. И знал, что будет иначе – празднично, потому что с Юлькой, а вместо простенького «Полароида» видеокамера. Только бы мать не устроила финт с головокружением – он решил ничего не говорить ей заранее; лучше всего в день отъезда. Вахту отстоит Яков, ничего страшного.
Ночной кошмар с удушающей тьмой больше не мучил, а как-то приснились изможденные люди в полосатых лохмотьях, лежащие рядами на песке. Во сне он знает: это израильские беженцы. Один мужчина приподнимается с криком: «Читайте пророков! – и поворачивается к Яну: – Тебе всего год остался».
Проснулся – и захотелось вернуться в сон, узнать: год чего, любви? Жизни? Чтения пророков?.. Ерунда. Глупый срок он выбросил из головы, но засела фраза «читайте пророков». Он отложил Библию, два раза прочитав «Книгу Иова». Пророки подождут.
…А все же дрянной, тревожный сон. Удивительные метаморфозы происходили со временем: оно текло быстрее, чем раньше, и только в унылом здании, где жила мать, время замедлялось, отмерялось иными порциями. Стоя в ожидании лифта, он скользил глазами по доске объявлений.
«Класс акварели с Амандой Голдсмит по четвергам в 3 РМ».
«При чрезвычайной ситуации дергайте за шнур».
«За большими почтовыми посылками обращайтесь в менеджмент».
Объявления были напечатаны на трех языках – иероглифы наверняка китайские.
Прошедшее время застыло, зависло. Росли цены в магазинах. Одни фирмы выходили из бизнеса, вместо них появлялись новые. В Чечне воевали, в Ираке сбрасывали статуи Саддама, биржу лихорадило, в то время как здесь Аманда вела класс акварели, и если кто-то ронял кисточку из ослабевшей руки, привычно дергала за шнур – чрезвычайная ситуация.
К лифту тихонько семенил старик с ходунком, Ян придержал двери. Старик тонким голосом поблагодарил по-английски, с отчетливым русским акцентом. Дверь оказалась запертой – мать ушла на какой-нибудь лекторий. Оставив у двери пакет с продуктами, он с облегчением уехал. Остаток дня нет-нет да и вспоминался ветхий старик у лифта: интересно, сколько ему осталось – год, два, пять?..
Яну всегда помогала работа, но сегодня сосредоточивался с трудом – уволили двоих. Одного прямиком на пенсию, второго просто на улицу; с июня ползли слухи, что компания вот-вот обанкротится. Так или нет, однако две недели назад сократили новенькую, всего-то несколько месяцев отработала после колледжа. Стряхнула с ресницы то ли слезинку, то ли тушь, и забыл Ян ее лицо, только помнилось имя – прыскающее, словно кота прогоняют: Присцилла.