ма появилась перед ним, едва он успел договорить.
Она была молода, скромно и небогато одета, не старше двадцати четырех, хрупкая и изящная, со светло-каштановыми волосами и глазами, которые яснее всяких слов говорили о ее национальности. Миссис Джефрис выказывала несомненные признаки серьезной тревоги. Климо внимательно посмотрел на нее. Хоть и говорили, что сердце у него тверже кремня, детектив обратился к молодой женщине далеко не так неприветливо, как обычно к посетителям.
– Садитесь, пожалуйста, – сказал он, – и объясните как можно короче, чем я могу быть полезен. Говорите максимально ясно и, если хотите моей помощи, не колеблясь рассказывайте все.
Гостья села и немедленно начала:
– Меня зовут Эйлин Джефрис. Я жена инспектора Английского банка и дочь Септимуса О’Грэди из Чикаго.
– Я запомню, – ответил Климо. – Как долго вы состоите в браке?
– Два года. В сентябре будет два. Мы с мужем познакомились в Америке, потом переехали в Англию и поселились здесь.
– Я так понимаю, вы оставили на родине отца?
– Да, он предпочел жить в Америке.
– Позвольте поинтересоваться, каков род его занятий?
– Это прозвучит глупо, но… боюсь, я не могу ответить, – ответила миссис Джефрис, слегка покраснев. – Он всегда держал в секрете от меня способы, которыми зарабатывал на жизнь.
– Довольно странно, не правда ли? – спросил Климо. – У него были частные источники дохода?
– Я ни о чем таком не слышала.
– В доме бывали деловые люди?
– К нам вообще мало кто приходил. У нас было мало друзей.
– А к какой национальности принадлежали эти немногочисленные друзья?
– Они в основном ирландцы, как и мы, – сказала миссис Джефрис.
– Не поссорились ли ваши отец и муж, до того как вы покинули Америку?
– Открыто – нет. Но я вынуждена признать, что они не были друзьями. С моим отцом нелегко поладить.
– Неужели? Пожалуйста, продолжайте.
– Сначала я должна объяснить, что в конце января мой отец прислал нам из Чикаго каблограмму[22], сообщая, что в этот самый день отплывает в Англию и что, если мы не возражаем, он намерен поселиться у нас по прибытии. Он должен был отправиться из Нью-Йорка в субботу; как вам известно, путь по морю занимает около шести дней. Приехав в Англию, отец прибыл в Лондон и появился у нас на Белламер-стрит на первой неделе февраля. С тех пор он живет с нами.
– Вы знаете, что привело его в Англию?
– Понятия не имею, – осторожно ответила молодая женщина, задумавшись на несколько секунд, что не ускользнуло от внимания Климо.
– Вам известно, с кем он имел дела здесь?
– Нет. Несколько раз он примерно на неделю уезжал в Мидлендс, но я не знаю, по какому поводу. В последний раз он уехал пятнадцатого числа минувшего месяца и вернулся девятого, в тот самый день, когда моего мужа вызвали в Марсель по важному банковскому делу. Я немедленно заметила, что отец нездоров. Его лихорадило, и едва он лег, как начал бредить, повторяя вновь и вновь, что жалеет о каком-то поступке – и если только он выздоровеет, то “бросит” навсегда. Почти две недели я ходила за ним, пока он не поправился настолько, чтобы узнать меня. Когда отец пришел в себя, я получила телеграмму, которая и привела меня к вам.
Она достала из кармана листок бумаги и протянула Климо. Тот взглянул на него, изучил почтовый штемпель и дату. Телеграмма пришла из Чикаго и гласила: “О’Грэди, Англия, Лондон, Белламер-стрит, 14. Почему не отвечаете? Каковы шансы? Нерон”.
– Разумеется, я не поняла, что это значит. Отец не поверял мне своих дел, и я не знала, кто такой загадочный Нерон. Но поскольку доктор недвусмысленно заявил, что, если отец будет работать, наступит рецидив, который, скорее всего, убьет его, я спрятала телеграмму в ящик, решив подождать, пока папа не окрепнет достаточно, чтобы уделить ей внимание без опасности для здоровья. На следующей неделе он еще был слаб, и, к счастью, чикагский корреспондент молчал. Потом пришло второе послание. Оно тоже из Чикаго – и с той же подписью. “Ответьте немедленно, не забывайте о последствиях. Время поджимает; если не продать по нынешней цене, упустим покупателя. Нерон”.
Прибегнув к испытанной тактике, я и вторую телеграмму убрала в ящик, решив, что Нерон подождет. Впрочем, сделав это, я вызвала больше неприятностей, чем предполагала. Меньше чем через двое суток я получила третье послание – и тогда решилась и немедленно отправилась к вам. Что оно означает, я не знаю, но не сомневаюсь, что оно предвещает какую-то беду моему отцу. Вы прославленный детектив. Поскольку муж в отъезде, отец не в состоянии защитить меня и в Англии у нас нет друзей, я решила, что самым разумным будет посоветоваться с вами.
– Покажите последнюю телеграмму, – сказал Климо, протягивая руку за полоской бумаги.
Первая и вторая телеграммы были совершенно ясны, но третья оказалась настоящей загадкой. Она гласила: “Волнуемся – альфа – омега – шестнадцать – четырнадцать – сегодня – пятьдесят – кусков – приготовьте – семьдесят – восемь – бразильцы – один – двадцать – девять. Нерон”. Климо прочел телеграмму, и гостья заметила, как он покачал головой.
– Моя дорогая леди, – сказал он. – Боюсь, безопаснее для вас будет не рассказывать более ничего, поскольку, признаюсь, не в моих силах помочь вам.
– Вы ничего не станете делать – теперь, когда я объяснила, в каком затруднительном положении нахожусь? Значит, мне остается лишь отчаяться. Сэр, неужели это решение окончательно? Вы и представить себе не можете, как я рассчитывала на вашу помощь.
– Я искренне сожалею, что вынужден вас разочаровать, – ответил сыщик, – но времени у меня крайне мало, и я не смог бы заняться вашим делом, даже если бы хотел.
Стойкость миссис Джефрис не вынесла этого последнего удара, и, прежде чем Климо успел что-либо сделать, гостья закрыла лицо руками и горько расплакалась. Он пытался ее утешить, но тщетно; когда она вышла, слезы еще катились по ее щекам. Лишь через десять минут, когда Климо уведомил домоправительницу, что больше сегодня никого не примет, он обнаружил, что миссис Джефрис оставила в кабинете свои драгоценные телеграммы. Движимый любопытством, детектив разложил их перед собой на столе. Первые две, как уже было сказано, не требовали особых размышлений – они говорили сами за себя, зато третья поставила его в тупик. Он задумался: кто такой этот Септимус О’Грэди из Чикаго, водивший дружбу с другими ирландцами – любителями поговорить о своей злополучной родине? И на что может жить человек, лишенный частных источников дохода?
Затем внимание Климо привлек еще один вопрос. Если у О’Грэди не имелось никаких дел в Англии, что привело его в Лондон и заставило неоднократно ездить в Мидлендс? Эту загадку Климо на время отложил и принялся разбирать последнюю телеграмму. Он ломал голову: кто или что такое упомянутые в ней “альфа” и “омега”? Как они связаны с Нероном, при чем тут шестнадцать, четырнадцать и “сегодня”? Зачем надлежит подготовить пятьдесят “кусков” и семьдесят восемь бразильцев? Каков смысл цифр – один, двадцать и девять? Климо перечитал послание с начала до конца, потом от конца к началу и, как и большинство людей в подобной ситуации, крайне заинтересовался – именно потому, что ничего не понял. Это ощущение не покинуло его, когда он сбросил личину Климо и вновь стал Саймоном Карном.
За ланчем мысль об одиноком ирландце, который лежал больной в доме, где, несомненно, был нежеланным гостем, странным образом притягивала Карна; встав из-за стола, он обнаружил, что никак не может от нее отвлечься. Он не сомневался, что миссис Джефрис что-то знала об отцовских делах, хоть она и отрицала это столь упорно. Но с чего бы ей так пугаться зашифрованных посланий, которые могли оказаться обыкновенными деловыми телеграммами? Не приходилось сомневаться, что миссис Джефрис испугалась. Хотя Саймон Карн и решил не впутываться в это дело, он все-таки пошел в кабинет и достал телеграммы из ящика. Положив перед собой лист бумаги, он принялся разгадывать головоломку.
– Первое слово не требует объяснений, – сказал он, делая соответствующую пометку. – Следующие два – “альфа” и “омега” – мы, не мудрствуя лукаво, расшифруем как “начало” и “конец”, а так как это ничего нам не дает, заменим на “первый” и “последний”. Итак, первый и последний – но что и где? Слова в шифре, буквы в слове, главы фирмы… или организаторы заговора? Следующие два слова, впрочем, тоже выше моего понимания.
Хоть поначалу задачка и казалась неинтересной, вскоре Карн понял, что больше ни о чем не в состоянии думать. Он ломал голову весь вечер, сидя на концерте в Куинс-холле; он размышлял о странной телеграмме, даже когда после концерта отправился с визитом к супруге премьер-министра. Когда перед ужином он катался в парке, колеса экипажа как будто неумолимо твердили: “Альфа и омега, шестнадцать, четырнадцать”, так что в конце концов Карн охотно заплатил бы десять фунтов за правдоподобное решение загадки, лишь бы перестать об этом думать. В ожидании ужина он достал карандаш и бумагу и снова записал телеграмму, на сей раз десятком возможных способов. Но результат был прежним – ни один из вариантов не дал Карну подсказки. Он выписал вторую букву каждого слова, затем третью и четвертую – и так до тех пор, пока не исчерпал все. Получалась сущая нелепица – Карн стоял к разгадке не ближе, чем восемь часов назад, когда миссис Джефрис вручила “детективу” телеграммы. Ночью они ему снились – и не давали покоя, когда он проснулся поутру. Он, впрочем, перестал ломать голову над “шестнадцать-четырнадцать”, но, поскольку их место заняли “семьдесят восемь бразильцев”, облегчения это не принесло. Встав с постели, Карн попытался еще раз. Но через полчаса его терпение истощилось.
– К черту, – сказал он, отбрасывая бумагу, и уселся на стул перед зеркалом, поскольку преданный Бельтон явился с бритвенным прибором. – Хватит с меня. Пускай миссис Джефрис сама разбирается. Ее телеграммы уже и так доставили мне немало беспокойства.