Оставив город за спиной, я поскакал через новый мост, выстроенный по приказу магараджи, после чего направился через равнину к джунглям, которые зеленой стеной высились на другой стороне реки. Подо мной был вейлер исключительных австралийских кровей, и всякий, кто знает конюшни магараджи, поймет, о чем тут речь; ну а лучшего настроения для прогулки не приходилось и желать. Но прохладе предстояло скоро закончиться, и, когда я миновал вторую деревню, звезды растворились в блеклом, сероватом рассвете. Легкий ветерок шевелил пальмы и шелестел высокой травой, но его свежесть была обманчива; я знал, что солнце поднимется, не успею я и глазом моргнуть, и тогда ничто не укроет от обжигающей жары.
Прошло уже около часа, когда стало ясно, что пора повернуть назад, если я намерен поспеть во дворец к завтраку. Позади вилась дорога, по которой я приехал; повсюду разбегались тропки, ведшие бог весть куда. Не желая возвращаться прежним путем, я подстегнул коня и поскакал на восток, не сомневаясь, что мне удастся достигнуть города без особых сложностей, даже если придется сделать небольшой крюк.
Еще три мили спустя жара стала удушающей; я тем временем очутился в таких густых джунглях, каких еще не видывал. Не будь я убежден в обратном, подумал бы, что отсюда до ближайшего человеческого жилья сотни миль. Вообразите же мое изумление, когда тропа в очередной раз повернула, джунгли расступились, и я оказался на вершине огромного утеса. Подо мной расстилалось голубое озеро. Посредине озера был остров, на котором стоял дом. Издалека он казался выстроенным из белого мрамора – впоследствии выяснилось, что я не ошибся. Так или иначе, трудно даже вообразить что-либо прекраснее того белого здания в окружении синих вод на фоне укрытых джунглями холмов. Мне оставалось лишь дивиться. Я повидал в Индии немало красот, но, скажу честно, этот пейзаж превосходил их все. Однако, как мне, заблудившемуся, это поможет? Этого я не знал.
Десять минут спустя я обнаружил проводника, а заодно и тропу вниз на берег, где, как меня заверили, можно было найти лодку и гребца, чтобы переплыть на остров. Я велел индийцу показывать дорогу, и после нескольких минут осторожного спуска мы с лошадью достигли кромки воды. Там мы быстро сыскали лодочника, и, поручив коня заботам проводника, я поплыл к таинственному зданию. Лодка причалила у ступеней, ведущих на широкую каменную эспланаду, которая, насколько я видел, окружала дом. Среди купы деревьев возвышался дворец – причудливый образчик восточной архитектуры, увенчанный многочисленными башенками. Не считая растительности и синего неба, все вокруг было ослепительно-белым и на фоне темной зелени пальм производило удивительное впечатление.
Подгоняемый крайним любопытством, я выскочил из лодки и поднялся по ступеням, точь-в-точь счастливый принц, знакомый нам еще по детским сказкам. Должно быть, он чувствовал себя точно так же, когда обнаружил зачарованный замок в лесу. Я достиг верха лестницы, и – к моему невероятному удивлению – в воротах с поклоном показался слуга-англичанин.
– Завтрак подан, – сказал он, – и хозяин ожидает вашу светлость.
Хоть я и подумал, что лакей, должно быть, ошибся, но ничего не сказал и пошел вслед за ним по эспланаде, в красивую арку, на вершине которой прихорашивался павлин. Один за другим мы миновали дворики, вымощенные все тем же белым мрамором, затем вошли в сад, где фонтан журчал в тон шелестящим фикусам и гранатовым деревьям. Наконец я ступил на веранду главного здания.
Отодвинув занавеску, которая висела в украшенном изящной резьбой дверном проеме, слуга пригласил меня войти и немедленно объявил:
– Его превосходительство вице-король!
Разница между ослепительной белизной мрамора и прохладной комнатой почти европейского вида, в которой я вдруг оказался, так меня ошеломила, что я даже смутился и едва успел вернуть себе присутствие духа, когда передо мной появился хозяин дома. Еще один сюрприз! Я ожидал увидеть местного жителя, а он оказался англичанином.
– Я в неоплатном долгу перед вашим превосходительством за то, что вы почтили меня своим визитом, – произнес он, протягивая руку. – Жалею лишь, что не успел получше приготовиться.
– Не говорите так, – попросил я. – Это мне следует извиняться. Боюсь, я вторгся к вам незваным. По правде говоря, я заблудился и оказался здесь случайно. По глупости я отправился на дальнюю прогулку без проводника, так что в случившемся мне следует винить лишь самого себя.
– В таком случае я должен поблагодарить судьбу за благосклонность, – отозвался хозяин. – Но что же я держу вас в дверях. Вы наверняка устали и проголодались после долгого пути, а завтрак, как видите, уже на столе. Давайте закроем глаза на условности и приступим к еде без дальнейших вступлений.
Получив мое согласие, он позвонил в маленький гонг рядом, и слуги под предводительством лакея, встретившего меня на берегу, тут же явились на зов. Мы уселись за стол и немедленно приступили к завтраку. За едой я получил прекрасную возможность изучить хозяина дома, который сел напротив: свет, пробивавшийся сквозь джильмил[3], падал на его лицо. Хотя в памяти моей жива эта сцена, я сомневаюсь, что смогу дать удовлетворительное описание человека, чей облик с тех пор сделался для меня ночным кошмаром. Ростом он был не больше пяти футов двух дюймов. Широкие плечи говорили бы о недюжинной силе, если бы не уродство, которое совершенно портило общее впечатление. Бедняга страдал от сильнейшего искривления позвоночника, и огромный горб между плечами придавал ему самый отталкивающий вид. Но с наиболее серьезными затруднениями я сталкиваюсь, когда пытаюсь описать лицо. Даже и не знаю, как выразиться понятнее. Начнем с того, что вряд ли я погрешу против истины, если скажу, что у него была едва ли не самая красивая наружность из всех моих знакомых. Безупречные черты лица напоминали статую греческого бога Гермеса – если хорошенько подумать, вряд ли стоит удивляться такому сходству. Широкий лоб был увенчан шапкой темных, почти черных, волос, большие глаза смотрели мечтательно, тонкие брови казались нарисованными, нос – самая заметная черта лица – наводил на мысль о великом Наполеоне. Рот был маленький, но решительный, уши крошечные, как у истинной английской красавицы, посаженные ближе к голове, чем обычно бывает. Но больше всего меня поразил подбородок. Не оставалось никаких сомнений, что его обладатель привык повелевать. Подбородок принадлежал человеку с железной волей, которого не отвратят с пути никакие препятствия. Далее – изящные небольшие руки, пальцы тонкие, как у художника или музыканта. В целом он производил необыкновенное впечатление, и, один раз увидев, его непросто было забыть.
За завтраком я поздравил хозяина с обладанием такой роскошной резиденцией – ничего подобного я прежде не видел.
– К сожалению, – ответил он, – дом принадлежит не мне, а нашему общему другу магарадже. Его высочество, зная, что я ученый и затворник, был так любезен, что позволил занять часть дворца. Сколь велика его любезность, можете судить сами.
– То есть вы занимаетесь наукой? – спросил я, начиная постепенно понимать, что к чему.
– Довольно поверхностно, – ответил он. – Иными словами, я приобрел достаточно знаний, чтобы сознавать собственное невежество.
Я осведомился, чем он интересуется больше всего. Оказалось, что фарфором и индийским искусством. О том и о другом мы беседовали около получаса. Я убедился, что он настоящий знаток – и тем более это осознал, когда после завтрака хозяин отвел меня в смежную комнату, в которой держал шкафы с драгоценными образцами. Я никогда прежде не видел подобной коллекции. Ее объем и исчерпывающая полнота были поразительны.
– Но, разумеется, вы не сами собрали все это? – удивленно спросил я.
– За некоторыми исключениями – сам, – ответил он. – Я посвятил индийскому искусству много лет. Мое затворничество объясняется тем, что я занят написанием книги, которую надеюсь издать в Англии в будущем году.
– То есть вы намерены посетить Англию?
– Если я закончу книгу вовремя, – сказал он, – то приеду в Лондон в конце апреля или в начале мая. Кто же откажется побывать в столичном городе ее королевского величества в дни столь радостного и благоприятного события?
С этими словами он взял с полки маленькую вазу и, как будто желая переменить тему, рассказал мне ее историю и описал прелести. Трудно было представить более странную картину, нежели зрелище, которое представилось моим глазам в ту минуту. Его длинные пальцы держали вазу бережно, как бесценное сокровище, в глазах горел огонь настоящего коллекционера, каким можно лишь родиться, но нельзя стать. Когда он перешел к повествованию о долгой погоне за упомянутым образчиком и, наконец, о счастливом завершении трудов, его голос слегка задрожал от волнения. Я слушал с огромным интересом – после чего совершил самый безумный поступок в своей жизни. Покоренный обаянием хозяина, я сказал:
– Надеюсь, приехав в Лондон, вы позволите мне предложить вам мои услуги.
– Благодарю вас, – торжественно ответил он. – Ваша светлость очень добры, и, если подвернется такой случай – а я надеюсь, что подвернется, – я охотно воспользуюсь вашим предложением.
– Мы будем очень рады видеть вас, – продолжал я. – А теперь, если вы не сочтете меня чрезмерно любопытным, позвольте поинтересоваться – вы живете в этом огромном доме один?
– Не считая слуг, здесь больше никого нет.
– Неужели! Наверное, вам очень одиноко.
– Да, и именно поэтому я так доволен. Когда его высочество любезно предложил мне остановиться здесь, я поинтересовался, насколько велико здешнее общество. Магараджа ответил, что я могу провести здесь хоть двадцать лет и не увидеть ни единой живой души, если только не пожелаю. Услышав это, я немедленно принял предложение.
– То есть вы предпочитаете жить отшельником, вместо того чтобы вращаться в свете?
– О да. Но в следующем году я на несколько месяцев откажусь от монашеских привычек и посвящу некоторое время вращению в свете, как вы выражаетесь. В Лондоне.