У следствия было несколько очевидных зацепок – мальчик-посыльный, адвокаты, сманившие глухого дворецкого в Ирландию за наследством, которого, как вскоре выяснилось, не существовало, агентство, порекомендовавшее Уэнтуортам нового дворецкого, и так далее. Но все эти ниточки ни к чему злокозненному не привели. Опыт работы в разведке позволил заместителю комиссара полиции Бирнсу разобраться с ними очень быстро, но, чтобы притушить общественное возмущение, он был вынужден и дальше продолжать безуспешные поиски преступника.
Армистон же на этом этапе, естественно, вспомнил о своем друге Йоханссене. Тот славился удивительной восточной отрешенностью, которую мы, западные люди, так часто принимаем за безразличие или недостаток любопытства.
– Благодарю покорно, – сказал ему Йоханссен. – Я бы предпочел в это не вмешиваться.
Тщетно писатель уговаривал друга. Йоханссен остался глух к его мольбам.
– Если вы не хотите пальцем о палец ударить ради нашей дружбы, – с горечью увещевал Армистон, – подумайте хотя бы о законе. Ведь и кража, и пролитая кровь требуют справедливого возмездия!
– Справедливого! – презрительно бросил Йоханссен. – Справедливость, говорите?! Друг мой, если вы у меня что-нибудь украдете, а я силой верну себе украденное, на чьей стороне будет справедливость? Если вы сами не понимаете, я не знаю, как вам объяснить.
– Ответьте мне только на один вопрос, – сказал Армистон. – Знаете ли вы человека, с которым я встретился в поезде?
– Только чтобы вас успокоить: да. Что до так называемой справедливости – и не надейтесь. Если это тот, о ком я думаю, вам проще будет поймать сегодняшний закат. Учтите, Армистон, я ничего не знаю наверняка. Только подозреваю. А подозреваю я вот что: множество восточных правителей и мелких царьков содержат при дворе европейцев в роли так называемых фискальных советников. Обычно это американцы или англичане, иногда немцы. А теперь позвольте задать вам вопрос. Допустим, вы состоите при дворе какого-нибудь языческого правителя и против него совершила тягчайшее преступление бестолковая женщина, не имеющая ни малейшего представления о красоте идеи, которую она оскорбила. Желание потешить свое тщеславие и завладеть никчемной для нее безделушкой позволило ей растоптать веру, такую же священную для этого правителя, как для вас ваша вера в Христа. Что бы вы сделали на его месте?
Не дожидаясь ответа, Йоханссен продолжал:
– Я знал одного человека… Говорите, у вашего знакомого из поезда были удивительно ловкие руки? Так я и думал. Армистон, я знаю человека, который не стал бы безучастно глядеть на глупый переполох, вызванный пропажей посредственного камня – негодного цвета, плохой огранки и так далее. И над предрассудком, почитавшим его за святыню, он тоже смеяться бы не стал. Он сказал бы себе: “Этот предрассудок на несколько тысяч лет старше культуры моего народа”. И он достаточно отважен, чтобы самому взяться исправлять причиненное зло, если его посланники не справились.
– Понимаю, – негромко ответил Армистон.
– Но, – продолжал Йоханссен, наклонившись поближе и похлопав писателя по колену, – задача все-таки оказалась ему не по зубам. Что же он сделал? Он обратился за помощью к самому хитрому преступнику на свете. И Годаль не отказал ему в помощи. Вот какова, – сказал Йоханссен и поднял палец, требуя его не перебивать, – история белого рубина. Как видите, она гораздо более сложна и серьезна, чем банальные кража и убийство, какими представлял их создатель несравненного Годаля.
Йоханссен говорил еще много. В конце концов он взял булавку с ромбовидным алмазом и положил ее под увеличительное стекло, так чтобы и его друг мог видеть символы на обороте. Путешественник объяснил, что надпись означает “брат короля” и что обладателей такого отличительного знака можно пересчитать по пальцам.
Уже собираясь уходить, Армистон заметил:
– Думаю, я съезжу этой зимой в Малайю.
– В таком случае, – посоветовал Йоханссен, – настоятельно вам рекомендую оставить дома и вашего Годаля, и его награду.
II. Игра в жмурки
“Годаль, внимание! – сказал себе виртуоз интеллектуального мошенничества и замедлил шаг. – Ты считаешь себя хитрецом, но вот идет истинный мастер, у которого есть чему поучиться!”
Ему пришлось отступить на улицу, потому что на тротуар как раз хлынула первая вечерняя толпа: мужчины, женщины, мальчишки-газетчики… все они толкались, лишь бы оказаться поближе к проходившей мимо сенсации. Даже уличные лицедеи попрыгали со своих постаментов. В центре толпы, аккуратно постукивая перед собой тонкой тростью, шагал высокий худой мужчина в черном. Толпу, впрочем, прежде всего привлекало то, что глаза мужчины закрывала маска. Маска эта была непроницаема. Поговаривали, что у него вообще нет глаз. Это был маг Мальвино, рожденный в вечной тьме. Как гласила легенда, с самого детства его подвергали той же жестокой муштре, что и русских балерин, пока наконец его пальцы не научились видеть.
Высоко поднятая голова, квадратные плечи, осанка танцора – красивые черты лица жутковато контрастировали с черной шелковой лентой, закрывавшей слепые глазницы. Вокруг него не смыкался просвет в толпе. Маг продвигался маршевым шагом, то и дело стремительно, словно рапиру, выбрасывая свою тонкую трость, выбивая дробь по мостовой. Чтобы стать свидетелем его искусства, незачем было платить за места в первом ряду. Ни шелковые цилиндры, полные кроликов, ни даже бочка с кипящей водой, внезапно вынутая из кармана ничего не подозревающего зрителя, не могли сравниться с его театрализованным шествием по Бродвею в людный субботний день. Маг Мальвино будто и не замечал ничего, кроме неуловимых сигналов своей волшебной трости.
Вдруг он замер, будто почувствовав чье-то присутствие. Резкие черты лица смягчились, сверкнула улыбка.
– А! Годаль, друг мой! – вскричал он. Развернувшись, Мальвино устремился сквозь толпу, которая, впрочем, немедленно перед ним расступилась. Уверенно протянув руку в нужном направлении, он схватил Годаля за рукав своими всевидящими пальцами.
Годаль не сдержал улыбки. Благодаря таким фокусам “Виктория”[90] и собирала с публики по тысяче долларов в неделю. Никто так не знал цену рекламе, как великий Мальвино. Именно поэтому он дважды в день прогуливался по Бродвею без сопровождения.
– Как они мне все надоели, – пожаловался он по-французски, ткнув тростью в толпу, которая, разинув рты, тщилась разобрать его слова. – Но что это перед нами! Частный таксомотор, которому нечем заняться, кроме как следовать по пятам великого Мальвино. Годаль, друг мой, вы ведь никуда не спешите? Тогда садимся.
Итак, Годаль с восторгом вступил в игру и позволил слепцу открыть перед собой дверь таксомотора и помочь – ему, зрячему! – сесть в салон, с нежностью отметив про себя, что за эту мимолетную секунду маг успел прикарманить его бумажник.
– В парк! – скомандовал Мальвино и, напоследок сверкнув зубами в сторону толпы, захлопнул дверцу.
Годаль познакомился с Мальвино еще в Риме. Великих мира сего всегда тянет друг к другу. Никто не знал, как велик Годаль, кроме него самого. Он ни разу не терпел поражения. Никто не знал, как велик Мальвино, кроме Годаля. Однажды он попытался повторить технику Мальвино и чуть не опозорился. По сравнению с великим магом ему катастрофически не хватало ловкости в среднем пальце левой руки. Мальвино считал Годаля занятным космополитом, каких на этом свете редко встретишь.
– Буду упражнять свой английский, – донеслось из-под маски, – если вы не против. Скажите, вам знаком берег озера в городе Чикаго?
– Он для меня как открытая книга, – ответил Годаль. – Собираетесь там покрасоваться?
– Собираюсь там покрасоваться, – ответил Мальвино, старательно подражая интонациям своего собеседника. – Поэтому мне надо его знать… как открытую книгу. Прочитайте мне ее… медленно… по странице. Скоро я там буду.
Годаль обладал удивительной зрительной памятью. При его роде деятельности она была чрезвычайно необходима, почти так же, как безглазому Мальвино. Спокойно и деловито, как моряк, расчерчивающий какой-нибудь опасный пролив, он детально обрисовал прибрежный бульвар[91] от начала и до Аудиториума[92]. Мальвино внимательно слушал, запоминая каждое слово. Он уже не раз обращался к Годалю за помощью подобного рода и знал, до чего ценны бывают его наблюдения. Но вдруг нетерпеливо перебил:
– Минутку, еще одно дело не терпит отлагательств. Клуб “Пегас”. Мы его проезжаем, да? Вы один из – как правильно?.. Ах да, пятьдесят маленьких миллионеров, ха-ха! Да?
Годаль посмотрел в окно. Они и в самом деле проезжали клуб. Таксомотор шел медленно, то съезжая на параллельные улицы, то останавливаясь, то разгоняясь под окрик полицейского, пока наконец не влился в бестолково бурлящий поток Пятой авеню; было пять вечера, и весь центр Нью-Йорка куда-то спешил, пешком и на авто.
По слухам, в арсенале Мальвино значился такой фокус: в любом незнакомом городе он позволял отвезти себя куда глаза глядят и раскрутить на месте, а затем при помощи своей верной трости с уверенностью почтового голубя находил дорогу в гостиницу. Но даже эта его удивительная способность не объясняла, как он узнал, что в определенный момент они проезжали конкретное здание – клуб “Пегас”. “Если только, – думал Годаль, предпочитавший наблюдать за Мальвино со стороны, не задавая вопросов, – у этого хитреца не записано на какой-нибудь мысленной карте, что сто ярдов тому назад такси громыхнуло на трамвайных рельсах”. Годаль улыбнулся: все оказалось просто.
– Я выступаю в вашем клубе во вторник вечером. Они мне заплатят тысячу долларов – обезьяне, которая видит без глаз! Друг мой, хорошо быть ученой обезьяной, даже для таких… но… – Вдруг замолчав, он положил руку на плечо Годалю. – Если бы я мог хоть раз увидеть цвет… синий, его называют “синий”. Говорят, он прохладный. Говорят, но не могут сделать так, чтобы я почувствовал… Поедемте следующим летом на море, друг мой, и вы мне его опишете, хорошо? Хорошо, друг мой? Трое из ваших… Что значит “пятьдесят маленьких миллионеров”? Вы мне расскажите, почему так. Трое из них пришли ко мне в гостиницу и подали мне руку. Почему нет? Я бы пожал руку самому дьяволу, если бы он предложил. Они удивились! Они завязали мне глаза – Годаль, бедные мои глаза! – завязали мне их снова, и снова протянули мне руки – они думают, Мальвино шарлатан. Ха-ха! И снова мне пришлось пожать им руки! Один носит кольцо со скользким-