Но при ближайшем рассмотрении поняла свою ошибку. Изящные феи, восседавшие на мухоморах, были закованы в цепи. Паланкин повернулся и неловко стал на землю. Тахион цеплялся за подпорки крыши, словно жена, распахнувшая руки, чтоб поприветствовать давно отсутствовавшего мужа. Как только раскачивание прекратилось, она рискнула выглянуть и расстроилась, увидев, что стоит напротив гигантской жабы. Та выкатила свой язык, словно гротескную ковровую дорожку для королевской особы. Тахион вздрогнула и вжалась назад в подушки. Двое ее носильщиков заглянули внутрь и вытащили ее. Пальцы ее голых ног, казалось, сжимаются все сильней от щелчков жабьего языка, и невесть откуда взявшийся ночной ветер треплет ее легкое платье. Тахион поняла, что немного более беременна, чем она помнила или когда-либо была. Странно, она не чувствовала живота, который надувал ткань ее платья.
Жаба нахмурилась. Сказала одному из своих искривленных приспешников.
– Как я могу трахать его, если у нее это?
– Нет. Это будет мешать… Создаст преграду для члена, – последовал необычайно невежественный ответ существа.
– Тогда надо избавиться от этого. Ментальное насилие подойдет. Я заставлю ее выскрести это все.
Жаба обернула язык вокруг ее головы. Слизь капала со всей зловонной поверхности и бежала по щекам как слезы. Тах издал крик отвращения, который быстро стал криком боли, поскольку острые иглы, казалось вошли в ее мозг. Пальцы заскользили по поверхности языка. Тахион пытался сбросить его с себя. Раздался щелчок, словно ключ провернулся в замке, и исчезли и боль, и язык. Язык отпрянул далеко назад, словно свернувшаяся раненая змея. Тах уставился на огонь, пляшущий на кончиках его пальцев, и огонь, который образовал щит вокруг ее разума.
– Тогда утопите его в крови, – завопила жаба Блез, и один из гоблинов вытащил кривой нож и двинулся к ней.
Тахион застонала в отчаянии и положила руки на свидетельство ее беременности. И существо вдруг захлебнулось гейзером крови – одна когтистая рука царапала рукоять ножа, неведомым образом пронзившего его горло.
Сильная рука скользнула по талии Тахиона, и она выдохнула с облегчением, когда Изгнанник притянул ее к себе. Наконечник рапиры летал перед ними в воздухе как перо сумасшедшего каллиграфа.
– Нет, самозванец, – сказал Изгнанник. – Ребенок будет жить, чтобы сместить тебя.
Гоблины вопили и кричали, и жаба угрожающе шипела, словно тысячи кобр.
И тогда подул сильнейший ветер, лепестки ирисов посыпались как дождь, и все великое гротескное собрание кружась устремилось прочь, несомое все выше и выше в небо, пока не стало маленькими черными точками на бледном лице луны.
Тах осела в руках Изгоя, и казалось совершенно естественным обвить ее руки вокруг его шеи, чтобы поддержать себя.
– Я не позволю обидеть вас, – пробормотал он слабым и обескровленным от страха голосом.
– Помоги мне. Не позволяй им больше причинять нам вред.
Приподняв ее голову за подбородок, Изгнанник заставил ее взглянуть на него. Его дыхание сладко пахло медом и бренди. Ближе, ближе… долгожданный поцелуй…
Хлопнувшая где-то в отдалении дверь разбудила ее. Тахион приподнялась, опершись на ладони. Ее волосы висели вокруг лица словно саван. Медленно она откинула их назад. Опустила руки, пока они не легли, защищая живот. И что-то женское глубоко внутри нее взволновалось и вновь заснуло в бесконечной морской качке сном эмбриона.
Как странно, что в пространстве сна Тахион обнаружила навык и эмоциональный подарок, каждый из которых требовал целой жизни, чтобы достичь их и усвоить. Таксианец построила ментальный щит, который защитит ее и ее дочь. Иллиана больше не была чем-то, что росло внутри нее. Иллиана теперь была частью ее самой.
– И теперь у тебя есть имя, – нежно пробормотала Тахион.
Прошли недели. Теперь у нее был грубый индикатор времени, часы, отмерявшие изменения в ее теле. Выпуклость ее живота теперь проявилась достаточно, чтобы сделать застегивание джинсов очень неудобным. Ее грудь увеличилась и стала мягкой на ощупь. Время от времени унижение становилось больше, чем просто эмоцией – оно обретало вкус, боль в животе, вырывалось в бессловесных криках. Каким дураком, каким посмешищем она выставила себя перед всем миром. Но Иллиана была здесь, она была личностью, другом в темноте. Ее мысли были простыми, почти первобытными. Еда, тепло, комфорт. И она отвечала. Когда Тахион погружалась в холодную черную депрессию, ясные цвета мыслей ребенка туманились, вихрились, словно сердитые водовороты. И тогда Тахион пела колыбельные и баллады своей юности. Ребенок успокаивался, и ее мысли вновь становились гармоничными.
– Знаешь что, дорогая малышка, – сказала Тахион, сев и попытавшись пальцами расчесать колтуны в волосах. – Ты как таракан или крыса, которую заключенный приручает и говорит с ней в одиночестве своей камеры. Ты на самом деле не личность. Ты просто машина, которая ест, спит и снова ест. Но ты компания для меня.
И внезапно чудесным образом ребенок пошевелился. Тахион почувствовал, как она перевернулась.
И внезапно она рассмеялась – в чистой радости момента очередного подтверждения жизни. Она положила руку на живот, прошептала, поскольку была немного смущена.
– И я действительно люблю тебя.
Кроме эмоциональной разрядки деловитая гимнастика Иллианы давала и другой побочный эффект. Утренняя тошнота прекратилась. Когда вернулась способность удерживать свой скудный паек в желудке, Тахион снова начала думать о еде. Согласно ее вычислениям, она была где-нибудь на четвертом месяце беременности. И Иллиана, и ее суррогатная мать нуждались в достойном питании. Арахис так и не вернулся, и хотя ее ночное общение с Изгоем удовлетворяло ее эмоционально, оно мало чем могло помочь телу.
Чтобы достигнуть цели, она должна была пообщаться с Блезом. Но даже мысль о нем вызывала такие припадки дрожи, что Тах боялась, не приведут ли они к выкидышу. В конце концов, когда она обрела самоконтроль и капельку спокойствия, Тахион попыталась проанализировать возможную реакцию Блеза. Это могло быть развлечением: нелепое и затруднительное положение, в которое он поставил своего деда. Это могла быть отеческая гордость. Это могло быть насилие. Она вспомнила свой ужасный сон об аборте. Что, если он навредит Иллиане? Возможно, стоило и дальше скрывать свое положение…
Резкий смех Тахиона внезапно отсек эти мысли. Это было не то положение, которое можно скрывать с какой-либо надеждой на успех. В конечном счете даже те слабоумные подростки, что дважды в день приносили ей еду, однажды заметят.
Два дня спустя она заметила, что ее ребра, когда она проводила по ним пальцами, были похожи на стиральную доску, а когда она ложилась спиной на пол, она чувствовала камень каждым диском своего позвоночника. И вся ее остававшаяся масса ушла в плодородную выпуклость ее живота. Нельзя было тянуть дальше. Ей просто не хватало калорий, чтобы прокормить и себя, и ребенка.
Той ночью, когда небольшое окошко у основания двери загрохотало открываясь, Тах была готова. Она поймала охранника за запястье и держала, пронзительно вереща.
– Найдите Блеза. Я должна поговорить с Блезом!
Джампер вырвался, и окошко закрылось.
Вновь ослепляющий свет. Тах отвернулась, прикрыв глаза руками, пока глаза не адаптировались. Вновь обернулась к своему пленителю, своему демону, своему ребенку. И снова была поражена тем, как вырос Блез. Молодой человек был одет в шорты и майку.
Итак, на дворе лето, подумала Тахион. Это значит, что Блезу сейчас шестнадцать. Как бежит время. Было ли что-то, что я могла бы сделать, чтобы предотвратить этот ужасный результат?
– Чего… ты хочешь? – Резкий вопрос Блеза вывел ее из задумчивости.
Тах подняла глаза к его лицу и попыталась успокоиться. Отблеск в этих фиолетовых глазах был злым. Как бы мелодраматично это ни звучало, сложно было подобрать другое слово.
Имея дело с диким животным, важно не показать страх, выдерживать низкий, ровный тон, напомнила себе Тахион.
– Поздравляю, Блез, – Тах подождала, но подросток не повелся на манипуляцию. Он все так же смотрел на нее из-под густых красных бровей. Это ужасно смущало.
Тах прерывисто вздохнула и продолжила.
– Ты несомненно воспримешь то, что я собираюсь сказать тебе, как свидетельство твоей зрелости, доказательство мужественности…
Блез шагнул к Тахиону. Она не смогла проконтролировать себя. Она отшатнулась.
– Переходи… черт возьми, к делу.
Глупые, банальные вещи приходят в голову, когда ты до смерти напуган. Тахион подумала вдруг, где Блез подцепил эту привычку выделять интонацией первое слово предложения и делать паузу, прежде чем говорить остальное.
– Я береманна, – пропищала Тахион.
Блез дал ей пощечину.
– Лжешь.
Сжавшись, она запинаясь ответила:
– Н-нет. Я г-говорю тебе правду.
Его взгляд опустился на ее талию. Верхняя пуговица джинсов была расстегнута, змейка же застегнута только наполовину в попытке приспособиться к энергичным толчкам ребенка. Пальцы Блеза, ткнувшиеся в пояс, вызвали всхлип ужаса, переросший в крик, когда он сорвал с нее брюки. Тахион наконец понял смысл человеческой поговорки «остаться без штанов» – полная беспомощность и унижение.
Кожа на ладони Блеза была горячей и потной, когда он ласкал изгибы ее живота, его голова склонилась с некоторым почтением.
– Это… круто. – Его странный взгляд взметнулся, встретившись с ее взглядом. – И как оно, деда? Что ты думаешь?
Это был тот самый момент. От того, как она будет играть в следующие три минуты, зависит ее судьба и судьба Иллианы. Она осторожно облизнула губы кончиком языка. Вновь взвесила альтернативы. Какое бы решение ты ни принял вдвоем с сумасшедшим, оно будет неправильным. Нет, этот пессимизм парализует ее.
Итак, она должна быть властной и требовательной – еда и забота для нее и ребенка? И надеяться, что Блеза не захлестнет одна из его безумных вспышек ярости? Быть возмущенной и мрачной – избавьте меня от этого шара для боулинга в моем животе? И надеяться, что Блез сделает все наоборот?