Они оставляли свое оружие, которое какое-то время несли те, кто оставался, но затем его стало так много, что Гарибальди стал раздавать его крестьянам, которые, как ему казалось, решатся когда-нибудь сражаться или просто выглядели честными людьми.
Гарибальди не скрывал своего разочарования. Он молчал. Рядом с ним была Анита, становившаяся все бледнее, измученная жарой. Его американские соратники, самые мужественные защитники Рима, были вместе с ним.
Он вновь переживал свое прошлое. Он сравнивал свои собственные жертвы, самопожертвование такой женщины, как Анита, с безразличием всех этих крестьян, ради которых они сражались и которые отказывались даже за золото служить проводниками, и все сообщали врагу, так что австрийцы были прекрасно осведомлены о движении колонны.
Это чувство изоляции становилось все тяжелее, росло убеждение — и вместе с ним усталость — что он ничего не сможет сделать. Городские жители деморализованы, крестьяне враждебны.
Однако они продолжали двигаться на север в надежде, что смогут добраться до Венеции.
Когда они прибыли в маленькую республику Сан-Марино, сохранявшую нейтралитет, у Гарибальди осталось всего тысяча пятьсот человек. Капитан-регент, глава республики, сообщил ему, что вынужден, чтобы избежать ввода австрийских войск в свое маленькое государство, разоружить гарибальдийцев. Впрочем, командующий венскими войсками дал знать, что не будет препятствовать возвращению своих врагов домой. Он обещал им амнистию. Что касается Гарибальди, он мог эмигрировать. Итак, можно было сдаться на почетных условиях. Но Гарибальди отказался.
Он сидел на ступенях церкви, за городом. Было 31 июля 1849 года. Рядом с ним — Анита. «Я умолял ее остаться на этой земле, которая могла стать для нее убежищем». Анита не согласилась, она будет упорствовать до конца, до последних сил. И каждый раз она будет принуждать Гарибальди замолчать, повторяя: «Ты хочешь меня покинуть».
Итак, он отказался от мысли расстаться с нею, подготовил свой последний приказ, прочел его собравшимся людям: «Солдаты, я освобождаю вас от обязательства меня сопровождать. Возвращайтесь домой, ко помните, что Италия не должна терпеть рабства и позора».
Двести пятьдесят человек остались. Они постараются вместе с Гарибальди прорваться сквозь вражеские позиции и достичь Венеции.
Нужно отдать должное стойкости Гарибальди, пока он не столкнется с самым тяжким событием своей жизни. Вот уже месяц, как его преследует одно разочарование за другим. Он ведет своих людей, видит, как они разбегаются. Поражение — полное. А он не сдается. Сейчас он ищет проводников, которые смогли бы довести его маленькое войско к морю. Оттуда, если удастся найти корабли, можно будет присоединиться к Венеции, прорвав австрийскую блокаду. Для этого упорного человека нет ничего невозможного. Он часто наклоняется к жене, у которой «мужественное и великодушное сердце». Она не жалуется и только говорит ему: «Полно, успокойся».
В Чезенатико 1 августа 1849 года он наткнулся со своими людьми на австрийский пост охранения, справился с ним. Затем вошел в городок, арестовал немногочисленных жандармов. Напуганные городские власти вынуждены снабдить его необходимым продовольствием, враждебно настроенные рыбаки взять на свои «брагоцци» — рыболовецкие суда с двумя очень короткими мачтами — людей Гарибальди, выйти в море, несмотря на сильный ветер, и, держась северного берега, направиться к Венеции.
Тринадцать брагоцци плывут рядом. Ветер стих. Может быть, теперь предприятие удастся? Анита слегла. Она плохо переносит жгучее солнце Адриатики. Ее мучает жажда. Но пришлось плыть целый день; может быть, ночь принесет облегчение.
Ночь стоит светлая, луна освещает каждую волну и каждую брагоцци. «В эту ночь луна оказалась для нас роковой», — пишет Гарибальди. Австрийская эскадра настороже. Бригантина «Орест» засекла брагоцци, открыла стрельбу, спустила шлюпки на воду. Рыбаки не склонны рисковать своей жизнью. Одному только Гарибальди удалось бежать, проскользнуть между берегом и австрийским флотом. Но он не хочет оставить своих людей на произвол судьбы. Четырем брагоцци 3 августа в 7 часов утра удалось пристать с несколькими повстанцами в местечке под названием Пьялацца, в шести километрах от маленького порта Маньавакка, на берегу папских государств, контролирующих эту область в устье По. Нужно разбегаться. Гарибальди сам несет на руках жену, у которой началась агония. Он остается на месте, укрывшись в высокой траве.
Всего год назад он был принят Карлом Альбертом и его министрами. Он был героем, которого избирали в парламент, торжественно встречали в Генуе; его прославляли газеты всего мира. И вот его преследуют по пятам, за ним охотятся.
Эта сцена, где луна, как в оперной декорации, еще раз сыграла свою роль — уже не оперная трагедия. Анита умирает. Через несколько часов, несмотря на помощь, оказанную Гарибальди несколькими товарищами — врачом Нанни, двумя братьями Равалья, одним из его бывших офицеров Бонне, крестьянами, открывшими им двери своего дома, — она умрет.
«Передо мной была мать моих детей, которую я так любил! Труп…» Это произошло 4 августа около 15 часов 45 минут.
Он должен был немедленно покинуть то место, где только что умерла Анита. «Я попросил добрых людей, которые меня окружали, похоронить тело. И я ушел, так как меня просили об этом жители дома, я подверг бы их опасности, если бы задержался».
Конечно, он плакал; конечно, он пытался вернуться; силы изменяли ему, он чуть не падал… Но шел.
Тело, которое он вынужден был оставить, похоронили, но неглубоко, присыпав слоем песка, так как нужно было действовать быстро. Девочка, играя, увидела руку, выступавшую из-под земли. Аниту не оставили в покое так быстро. Началось расследование: мертвая женщина на седьмом месяце беременности. В газетах даже писали, что она была задушена. И почему бы не самим Гарибальди? Разбойник на все способен. Ходили слухи о кладе. И явятся настоящие разбойники — мучить тех, кто помогал Гарибальди, чтобы заставить их заговорить, открыть тайник.
Спутников Гарибальди в самом деле преследовали и схватили. У го Басси, бывший полковой священник, после пыток расстрелян. Многие близкие Гарибальди люди, и среди них Леггеро и Леврео, сражавшиеся вместе с ним в Монтевидео, расстреляны австрийцами.
Суровость репрессий, как и жестокость осады Рима и французской интервенции, — проявления страха, который испытывали зимой 1848-го и весной 1849 года итальянские государства и их австрийский властелин, так же как и человек Партии порядка, Луи Наполеон. И дичь, в которую превратился Гарибальди, — проявление все того же страха. Этот путь — Италия, добившаяся объединения с помощью народной борьбы, да еще в форме республики, — должен быть закрыт.
Но сам Гарибальди не был схвачен. В течение тридцати семи дней он шел от адриатического побережья до средиземноморского, уходя от своих преследователей, от хорватских или австрийских солдат, которые попадались ему по пути. Он переходил из одних дружеских рук в другие. Здесь телега, там повозка. Крестьянин, согласившийся стать проводником, или молодой человек, преданный, смелый, собравший на помощь своих друзей.
Риск был велик. Газеты много раз сообщали о смерти Гарибальди. Достаточно было схватить его и казнить, чтобы выдумка стала реальностью.
Следовательно, нужно было двигаться с большой осторожностью. Много дней скрываться в сосновом лесу Равенны, пройти через Апеннины, перейти ночью границу Романьи и войти в Тоскану. Повсюду — поддержка. Даже священник Джованни Верита спрятал Гарибальди в своей деревне. Наконец, он в Прато, недалеко от лигурийской границы, то есть границы Пьемонтского государства. Из Прато 2 сентября 1849 года он добрался до залива Стерлино. И сел на рыболовецкое лигурийское судно, которое, дойдя под парусами до острова Эльба и сделав там необходимые запасы, пристало к берегу в Ливорно.
Искушение было велико, и Гарибальди в этом признается, попросить убежища на борту английского судна, стоявшего на рейде.
Но он хочет повидаться с детьми, с матерью, у которой они живут в Ницце.
И он сходит на берег. Власти встревожены. Телеграммой от 6 сентября 1849 года генерал Ла Мармора, королевский комиссар в Генуе, спрашивает об инструкциях.
«Гарибальди прибыл в Геную. Я намерен его арестовать. Как я должен поступить дальше? Лучше всего было бы выслать его в Америку».
Ответ министра внутренних дел:
«Пусть его отправят в Америку, если он согласится. Пусть ему выплатят субсидию. Если он не согласится, пусть его держат под арестом».
«Знаменитый Гарибальди», как пишет о нем капитан, которому поручено установить его личность, в конце концов, арестован, заключен в одиночную камеру герцогского дворца в Генуе, а затем перевезен ночью на борт военного фрегата «Сан-Микеле».
Однако Ла Мармора позволяет ему отправиться в Ниццу. Но на борту парохода «Сан-Джорджио» он под охраной надзирателей. Поднятые по тревоге карабинеры Ниццы на много часов задержали его высадку на берег. Хотят избежать горячего приема жителями Ниццы. Однако часы ожидания ничего не изменили: Гарибальди ждал восторженный прием. Его отвели к близким. Он увидел своих детей, мать, еще больше постаревшую: он боится, что это их последняя встреча. «Я должен был покинуть их на бесконечно долгий срок. Да, бесконечный, так как мне было предложено избрать место изгнания».
Затем он возвращается в Геную, узнает, что депутаты туринского парламента возмущены уготованной ему судьбой.
«Палата, заявляя, что арест генерала Гарибальди и угроза его высылки из Пьемонта являются нарушением прав, закрепленных статусом, и оскорблением национальных чувств, переходит к голосованию».
Против этого текста проголосовали только одиннадцать депутатов. Среди них имя, ставшее уже знаменитым: Кавур (вскоре — человек короля), сторонник единства.
Но благоприятные результаты этого голосования и отмена ареста не изменили положения Гарибальди. Что делать здесь? Венеция пала 26 августа. Даниэль Манэн, возглавивший сопротивление республики австрийцам, тоже уехал в изгнание.