Но Гарибальди не был на своем острове отрезан от мира. Раз в месяц ему доставляли сотни писем. Послания скромных эмигрантов соседствовали с восторженными объяснениями светских дам, английских герцогинь, мечтающих о герое.
Он отвечал на письма, затем снова погружался в повседневную деятельную жизнь, обработку земли, уход за животными, чтение (он признавался, что не очень любит романы, но Вальтер Скотт был одним из его любимых авторов) — и любовь.
Из Ниццы ему прислали в услужение восемнадцатилетнюю девушку Баттистину Равелло, простую и работящую. Она была для Гарибальди олицетворением женщин совсем другого мира. С одной стороны — богатые английские аристократки и женщины независимые, властные; с другой — дочери простых моряков.
Вскоре Баттистина становится его любовницей. Ждет ребенка. Итак, началась спокойная жизнь с налаженным бытом. Время от времени кто-нибудь приезжает в гости.
Весной 1857 года в Маддалене высадилась с борта корабля молодая женщина тридцати семи лет, жена банкира, писательница Мария Эсперанца фон Шварц, поклонница, жаждущая записать воспоминания героя. Гарибальди принял эту экстравагантную романистку у себя на Капрера. Но та, кого он называет Сперанцей[20], уклоняется от его объяснений в любви, предложения выйти за него замуж. Гарибальди остается только писать ей письма, по-юношески наивные: «Я полюбил вас еще до того, как встретил». «Чистая, платоническая любовь», — будет вспоминать о ней Гарибальди.
История также стучится в скалы Капрера и в не меньшей степени, чем женщины, не оставляет Гарибальди равнодушным.
Он внимательно следит за событиями, происходящими в Пьемонте. Трезвости Кавура, стремящегося вовлечь его в свою стратегию, отвечает преданность Гарибальди национальной идее.
Кавур говорил: «Есть только одно средство не дать Гарибальди взять над нами верх — это соперничать с ним в смелости и не отдавать ему в монопольное владение идею национального единства, которая в данный момент воздействует на народные массы с поистине гипнотической силой. Конечно, я отдаю себе отчет в опасности сложившейся ситуации, но события сейчас сильнее людей».
А Гарибальди отвечал: «Я могу с гордостью сказать: я был и остаюсь республиканцем… но так как в данный момент создание республики нереально и представляется возможность объединить полуостров, собрав воедино силы [пьемонтской] династии и силы нации, я полностью поддерживаю это начинание».
В 1854 году, когда Пьемонт принял участие на стороне Франции и Англии в Крымской войне, Гарибальди одобрял эту политику, отвергнутую Мадзини и Маненом, бывшим инициатором создания Венецианской республики в 1848 году. Затем Гарибальди осудил «смехотворные восстания», организованные Мадзини, бесполезные и повлекшие за собой гибель людей. Приговор был суровым, но Гарибальди утверждал: «Из моей бурной жизни я извлек один урок — остерегаться предприятий, обреченных на провал».
А в европейском и итальянском контексте другой путь, ведущий к единству, проходил через Турин.
Многие эмигранты пошли этой дорогой раньше Гарибальди. Феличе Форести, с которым он познакомился в Нью-Йорке и часто беседовал, вернулся в Пьемонт и стал посредником между Кавуром и Гарибальди.
1 августа 1857 года — через несколько недель после провала Пизакане на юге Италии и самоубийства революционера — создано Национальное общество, целью которого было собрать всех патриотов под знаменем Пьемонта. Такой известный республиканец, как Манен, пишет: «Республиканская партия, так низко оклеветанная, вновь совершает акт самоотречения и самопожертвования во имя дела нации. Убежденная в том, что прежде всего нужно создать Италию, она говорит Савойскому дому: создайте Италию — и мы с вами».
Председатель Национального общества — маркиз Паллавичино, бывший узник Шпилберга, его душа — сицилиец Ла Фарина, нашедший убежище в Турине. 5 июля 1858 года Гарибальди пишет ему о своем вступлении в общество: «Я с вами, со всеми честными итальянцами […] Удостойте меня чести быть принятым в ваши ряды и скажите, когда нужно будет начать действовать».
Мадзини, заявивший о предательстве, остался в одиночестве. Победил Кавур. И Гарибальди вместе с разумными, трезвомыслящими людьми, избравшими своим девизом: «Италия и Виктор Эммануил».
Однако Кавур, преуспевший во внутренней политике, во внешней топчется на месте.
Кавур настороже. Он ждет, начиная с Парижского конгресса 1856 года, события, которое, нарушив равновесие европейской системы, позволило бы Пьемонту действовать. Устойчивые отношения между великими державами не позволяли Турину начать борьбу против Вены. Поступок одного из этих «безумцев», «самоубийц», последователей Мадзини позволил «разумному» Кавуру и его сторонникам — и в их числе Гарибальди — открыть карты.
Граф Феличе Орсини, один из депутатов Конституционной ассамблеи Рима в 1848 году, решил покарать Наполеона III за вторжение французских войск в Рим и нарушение клятвы «карбонария» — если правда, что Наполеон III когда-нибудь такую клятву принес — сделать все для освобождения Италии.
14 января 1858 года он организовал в Париже покушение. Три бомбы были брошены в карету императора, не пострадавшего от взрывов, в результате восемь человек убито и сто пятьдесят ранено. Арестованный Орсини перед казнью написал Наполеону III волнующее письмо, заклиная его прийти на помощь Италии: «Пусть Ваше королевское величество не отвергнет последнего желания патриота, всходящего на эшафот, — освободите мою родину, и с ним пребудет вечно благословение двадцати пяти миллионов граждан Италии и их потомков».
К нему обратился человек, стоявший на пороге смерти. Но Наполеон III мечтал о лаврах Наполеона I в Италии. Он жаждал величия. Он хорошо знал полуостров. Был ли он, кроме того, под влиянием своей юной возлюбленной, итальянки Вирджинии Олдоини, герцогини де Кастильоне, которую Кавур послал в Париж, чтобы соблазнить императора и побудить его вмешаться и выступить в Италии на стороне Пьемонта?
21 июля 1858 года Наполеон III тайно вызвал Кавура в Пломбьер, где был заключен союз между Францией и Пьемонтом. Париж поддержит Турин в войне против Вены. Италия будет представлять собой объединение четырех государств, а Франция получит в качестве компенсации Ниццу и Савойю. Брак между принцем Жеромом Бонапартом, сорокалетним кутилой, и Марией Клотильдой, пятнадцатилетней девочкой-подростком, дочерью Виктора Эммануила II, скрепит этот союз.
Оставалось только дождаться повода для войны.
Наступили последние месяцы 1858 года. Кавур встревожен, полон нетерпения. Его стратегии, теоретически совершенной, предстояло теперь развернуться на поле боя. С таким человеком, как Наполеон III, трудно быть уверенным в том, что все будет доведено до конца.
Но зависящий от него Кавур, там, где он может действовать самостоятельно, действует. Армия Пьемонта усилена. В августе, а затем в декабре 1858 года за Гарибальди поехали на Капрера. Гарибальди не колеблется. Он сделал свой выбор. У него нет иллюзий.
«Кавур, естественно, нашел во мне сторонника войны против исконного врага Италии. Правда, его союзник, Наполеон III, не внушал мне ни малейшего доверия, но что делать? Нужно было с этим смириться».
Естественно, Кавур ничего не рассказал о своих планах, о готовящейся передаче Ниццы и Савойи.
Кавур вел себя с Гарибальди сговорчиво, дружески.
Они стали союзниками, но дружбы между ними не было. И все-таки Гарибальди был слишком наивен. Мог ли он представить себе, что его Ницца станет платой за единство Родины, частью которой она является?
К тому же, он заблуждается, считая, что борьба за объединение страны стирает противоречия между социальными группами. Он пишет своему другу Кунео: «[…] братство обоих классов уже […] явственно видно. Они подали друг другу руку, чтобы не предать общего дела. Здесь, в этой части Италии, все уверены в успехе; в других — без заговоров, без столкновений, все готово, опасаются лишь одного: преждевременных выступлений».
Эта армия на самом деле лучше обучена и более боеспособна, чем армия 1848 года. Но кто знает, не начнет ли она также в один прекрасный день стрелять в собственных граждан? Так или иначе, но для Гарибальди в очередной раз с личной жизнью покончено.
Картина десятаяДА ЗДРАВСТВУЕТ ИТАЛИЯИ ПРОЩАЙ, НИЦЦА!(1859–1860)
В начале 1859 года поползли слухи: близится война. Европейские газеты, даже французские, несмотря на императорскую цензуру, начинают догадываться, что Наполеон III поддержит Пьемонт и поднимет меч против Австрии. Сообщают, что когда австрийский посол барон Хубнер явился, как обычно, 1 января 1859 года с поздравлениями к императору, тот своим глуховатым голосом ему ответил: «Я сожалею, что наши отношения с вашим правительством не так хороши, как были в прошлом, но я прошу вас передать императору Австрии, что мои личные чувства к нему не изменились».
10 января в туринском парламенте Виктор Эммануил произнес речь, которую все восприняли, как сообщение о скором наступлении Пьемонта: «Относясь с уважением к договорам, мы не можем оставаться бесчувственными к крику боли, доносящемуся к нам из всех областей Италии…»
30 января было отпраздновано бракосочетание Жерома Бонапарта и Марии Клотильды Савойской и таким образом скреплен, в соответствии с традицией, династический союз.
В то же время Кавур умело поддерживает в народе патриотический пыл: открыта подписка, чтобы вооружить сотней пушек крепость Алессандрию, а на улицах Турина появился знакомый силуэт: Гарибальди. Его бурно приветствует толпа. Раз Гарибальди в столице, значит, война неизбежна.
Гарибальди покинул Капрера в начале февраля. Кавур в письме, написанном собственной рукой, предложил ему командование корпусом волонтеров.
Можно представить себе их энтузиазм. Кавур — поклонник Шатобриана. Он взял на вооружение знаменитую фразу писателя: «Талант, во времена великих революций, пытающийся им открыто противостоять, обречен на гибель; только талант, следующий за ними, сможет ими овладеть».