Кроме того, он знает «умеренность» — или реализм — Гарибальди. В письме, которое он написал королю за несколько часов до своего отъезда с «Тысячью», Гарибальди решительно предстает в роли подданного, который осмелился ослушаться лишь потому, что он хочет лучше служить своему государю и родине. «Сир, крик о помощи, доносящийся из Сицилии, тронул мое сердце и сердца нескольких сот моих бывших солдат. Я не советовал восставать моим братьям из Сицилии, но когда они поднялись на борьбу за объединение Италии, олицетворением которого стало Ваше Величество, на борьбу против самой гнусной тирании нашего времени, я без колебаний возглавил поход… Нашим боевым кличем будет всегда: «Да здравствует единство Италии! Да здравствует Виктор Эммануил, ее первый и самый доблестный воин… Если мы победим, я буду иметь честь украсить вашу корону новым и, быть может, самым драгоценным украшением, однако с тем единственным условием, что Вы никогда не позволите Вашим советникам передать его иностранцам, как они это сделали с моим родным городом.
Я не сообщил о моих планах Вашему Величеству, потому что опасался, что моя великая преданность Вам заставит меня от них отказаться…»
В ночь с 5-го на 6 мая 1860 года оба парохода вышли из Генуэзского залива, приняв на борт в Куарто оружие и людей. Пришлось смириться и дать им возможность плыть на Юг.
Кавур — прагматик. В ответ на запрос английского правительства он четко сформулировал свою позицию: «Итальянская конституционная монархия должна сохранить моральную силу, которую она приобрела благодаря своему решению сделать нацию независимой. Сегодня это благодатное сокровище было бы утрачено, если бы королевское правительство помешало походу Гарибальди. Правительство короля сожалеет об этом предприятии; оно не может ему помешать, ио и не помогает ему; оно не может также с ним бороться».
Люди, затеявшие это предприятие, в большинстве своем молоды. Это студенты, интеллигенция — адвокаты, журналисты, патриоты, уже сражавшиеся в рядах Альпийских стрелков. Гарибальди снова надел свою униформу: красную рубашку и белое пончо. Многие из его спутников поступили так же. Они пришли из всех областей Италии: из Сицилии или Тосканы, Пьемонта или Лигурии. Все безгранично верят своему вождю — Гарибальди.
Вооружение разношерстное. Хуже того, во время отплытия, при выходе на рейд Куарто, два контрабандистских судна с грузом оружия потерялись. Однако решено продолжать путь, несмотря на эту «неоценимую потерю». В дополнение ко всему оба парохода («Ломбардо» под командованием Биксио и «Пьемонте», где капитаном Кастилья) застряли в Таламоне, одном из портов Тосканы. Со складов по соседству с Орбетелло гарибальдийцы получили от лейтенант-полковника, командующего крепостью, снаряды, пушки и уголь.
Для диверсионных операций Гарибальди высадил в папских государствах шестьдесят человек. Затем окончательно взят курс на Юг. Необходимо миновать берега Сардинии, избегая встречи с ее флотом.
Снова море, война, борьба за родину. Гарибальди пятьдесят три года. Несмотря на болезнь, он силен, его политическому и военному опыту нет равного в Италии, может быть, в мире и, несомненно, в Европе.
Международная пресса судит об этом безошибочно. Французская пресса, за исключением прокатолических газет, которых тревожит судьба папы, приветствует «героя Двух Миров»[28].
Александр Дюма, который плавал по Средиземному морю на своей яхте, направился к Сицилии, как только узнал о походе. Он начал публиковать в «Siecle»[29] «Мемуары» Гарибальди; «переписанные» Дюма, они будут пользоваться широчайшим успехом. Даже «Revue des Deux Mondes»[30] пишет, что «Гарибальди как никто подходит для этого броска, или, чтобы лучше выразиться, для похода на юг Италии, потому что он один может увлечь за собой достаточное количество волонтеров, загоревшихся его огнем, воодушевленных его решимостью. Только он один способен бросить вызов растерявшейся европейской дипломатии, осуществить эту диверсию, не навлекая на себя бурю немедленных репрессий, так как его безграничная дерзость и независимость, его привязанность, столь же фамильярная, сколь искренняя, к королю Виктору Эммануилу, воплощает в себе само итальянское единство в том, в чем оно наименее несовместимо с общим порядком, — с монархией».
Эти статьи, как и те, которые обличали королевский режим обеих Сицилий и его варварское правительство, способствовали успеху гарибальдийского предприятия, поддержанного общественным мнением. Так Виктор Гюго на острове Джер-сей, где он по-прежнему живет в эмиграции, клеймит в одном из своих лучших политических текстов царствование Франциска II.
«Обратите внимание, это живая история, следовало бы сказать, кровавая.
В Неаполитанском королевстве — только одно учреждение: полиция. В каждом дистрикте есть своя «палочная комиссия». Два сбира, Ажосса и Манискало, царствуют при короле; Ажосса избивает Неаполь, Манискало избивает Сицилию. Но палка это всего лишь турецкий способ воздействия; у этого правительства есть, кроме того, еще способ, применяемый инквизицией, — пытка. Да, пытка. Послушайте, сбир Понтилло усаживает задержанных на жаровню и зажигает под ними огонь; это называется «пламенное кресло».
Другой сбир, Луиджи Манискало, родственник начальника, изобрел прибор; в него помещают руку или ногу жертвы, поворачивают гайку, и конечность раздроблена; это называется «ангельская машина». Есть тиски, с помощью которых раздробляют пальцы рук; есть ворот, сжимающий голову […] Иногда удается спастись; Казимиро Оросимано бежал; его жена, сыновья и дочери были схвачены и вместо него посажены на раскаленное кресло. Рядом с мысом Зафферано есть пустынный пляж; на этот пляж сбиры приносят мешки, в мешках люди; мешок погружают в воду и держат до тех пор, пока он перестанет шевелиться; тогда мешок вытаскивают и говорят тому, кто в нем находится: «Признавайся». Если он отказывается, его погружают снова. Так погиб Джованни Вьенна из Мессины. В Монреале старик и его дочь, беременная женщина, были раздеты донага и погибли под ударами бича.
Господа, все это сделал молодой человек двадцати лет. Молодого человека зовут Франциск II. Это происходит в стране Тиберия […]
Необходимо было освободить этот народ; я сказал бы даже, необходимо было освободить этого короля. Это взял на себя Гарибальди […]
Есть ли у него армия? Нет. Горсть волонтеров. Военное снаряжение? Никакого […] Пушки? Только отбитые у врага. В чем его сила? Что приносит ему победу? Что на его стороне? Душа народа […] Горстка его людей побеждает полки, его оружие заколдовано, пули его карабинов побеждают пушечные снаряды; с ним Революция; и, время от времени, в хаосе битвы, посреди дыма и молний, как будто он гомеровский герой, за ним видна фигура богини».
Эта речь дает представление о том, как велика популярность Гарибальди. Образы, символы, которые он вызывает, возвращают к жизни революционный дух. А во Франции еще не смолкло эхо баррикад, разгромленных императором Наполеоном III, но непокоренных.
Парижские газеты — осторожно, так как может вмешаться цензура — приглашают французов принять участие в походе или поддержать его подпиской. Задаются вопросом о шансах предприятия на успех, но вызванное им сочувствие сильнее критики.
Сам император Наполеон III, по словам Мери-ме, раздражен этой инициативой, мешающей ему отозвать из Рима французские войска, но в глубине души «любит романы и приключения», а что такое поход «Тысячи», как не приключение?
Однако людей порядка не удается увлечь надолго: Гарибальди смутьян, и какое-то время спустя Наполеон III воскликнет: «Я очень хотел бы отделаться от Гарибальди; хоть бы он холерой заболел!»
К досаде Наполеона III, Гарибальди чувствует себя прекрасно. Даже ни одного приступа ревматизма, как будто деятельность — лучшее из лекарств. На борту «Пьемонте» он готовит свои прокламации, размышляет и ищет уединения.
Плавание проходит спокойно. У берегов Сицилии на лодках подплывают рыбаки и подтверждают, что в порту Марсала гарнизона нет, что два неаполитанских судна только что его покинули, уйдя на утреннее патрулирование, и осталось два английских корабля.
Полоса удач, которыми нужно воспользоваться.
Гарибальди человек решительный. Высадка в Марсале состоялась 11 мая — без боя. Неаполитанские суда, вернувшиеся и оказавшиеся ввиду порта, медлят открывать огонь, смущенные присутствием британских отпускников, смешавшихся с «Тысячью», и тем обстоятельством, что в Марсале много английских резидентов. Пушки начинают стрелять, но слишком поздно. И тот факт, что неаполитанцы захватили «Ломбардо» и «Пьемонте», только способствует гарибальдийскому предприятию. Остается победить или умереть: снова погрузиться на корабли невозможно.
Лондонская «Таймс» пишет 10 мая, накануне прибытия экспедиции в Марсалу: «Если Гарибальди удастся высадиться в Сицилии, несмотря на неаполитанские суда, курсирующие в ожидании его прибытия, ясно, что его имя, внушающее подлинный ужас королевским войскам, послужит мощной поддержкой восстанию… Подобное предприятие — вне осуждения или похвалы. Было бы совершенно бесполезно судить об этом акте по правилам, применяемым к политическим действиям. Этот человек, это дело и эти события настолько необычны, что требуют особого подхода. Успех принесет Гарибальди славу генерала и государственного деятеля высочайшего ранга; поражение, разгром и гибель заставят считать его авантюристом, Дон Кихотом великого мужества, но не очень умным, сложившим голову в безнадежной флибустьерской атаке. Будущее покажет, с чем сравнивать этот поход: с высадкой Вильгельма Оранского в Англии или Мюрата в Пиццо; единственное, что не вызывает сомнений, это героическое мужество человека, ставшего во главе предприятия».
Сыграли ли англичане в исходе этой партии роль, большую, чем роль зрителей? Общественное мнение в Англии было на стороне участников похода. Два английских судна, стоявших на якоре в порту, «Бесстрашный» и «Аргус», послужили — невольно? — щитом для гарибальдийцев. Британцы были собственниками многих виноградников в Марсале, и флаг Ее Величества развевался над жилыми домами и учреждениями.