не проявлял такого сильного отцовского чувства.
Он посадил дерево в честь рождения Клелии. Франческа Армозино, молодая мать, преданная тому, кого гордо и робко она называет не иначе, как «генерал», Франческа, служанка-возлюбленная, отныне безраздельно царит в личной жизни Гарибальди, получив над ним власть, которой никогда не было ни у одной женщины. Он не возражает. Опа исполняет малейшее его желание. Она его умывает и причесывает. Правда, она постепенно изгоняет с острова старых друзей, устраивая в имении своих близких — родственников, братьев.
С этой подругой, обретенной на склоне дней, Гарибальди больше не расстанется.
Но в этом году, 1867-м, ему придется часто ее покидать, как будто земля Капрера горела у него под ногами: предстояло завоевать Рим.
Предприятие, в отличие от 1862 года (Аспро-монте), казалось легким.
И декабря 1866-го в соответствии с сентябрьской конвенцией 1864-го, французские войска оставили Рим, и город остался без защиты — стоило только протянуть руку. В самом городе патриоты организовали заговор, вступили в контакт с Гарибальди. Достаточно было, чтобы население восстало, обратилось с призывом к Италии, и европейские государства (прежде всего Франция) будут не властны над городом. К тому же Раттацци, председатель совета, заявил об этом с трибуны палаты депутатов: «Римский вопрос не может быть решен ни путем вторжения на папскую территорию, ни путем вооруженного восстания извне (здесь он целил в Гарибальди). Пусть в Риме помнят об этом. Не ждите, чтобы вас освободило итальянское правительство. Оно связано конвенцией. Но освободите себя сами, и вы увидите, что каждый итальянец умеет исполнять свой долг».
Позиция правительства Виктора Эммануила, таким образом, одновременно осторожна — речь идет о том, чтобы не вызвать гнев Франции, — и готова пожать плоды действия, исходящего не от него, а от жителей Рима! Политика двусмысленная и изворотливая, вполне в традициях власти, которая, осуждая Гарибальди, давала ему возможность действовать.
Впрочем, это была единственная возможная политика. Использовать королевские войска для завоевания Рима значило спровоцировать конфликт с Францией; Виктор Эммануил II не мог взять на себя такую ответственность. Договориться с Пием IX, добиться соглашения, которое сохранило бы права папы и позволило Италии водвориться в Риме? Это было бы выходом. С этой целью король Италии послал в Рим государственного советника — Тонелло. Король даже торжественно заявил, что он «полон уважения к религии своих предков, которая является религией большинства итальянцев». Он хвалил «мудрость папы римского».
Но все было напрасно.
Пий IX замкнулся в своей враждебности, а папские круги намерены были защищать собственность церкви, которую итальянское правительство хотело продать, чтобы покрыть дефицит своего бюджета. Следовательно, достичь согласия было невозможно. Папа даже усилил свои войска, которыми командовал генерал Канцлер, подразделением волонтеров, Антибским легионом. Набранные в самом деле на Антибах, эти «мальчики-хористы в красных штанах» были родом из областей, где процветал самый ярый католицизм в Европе. Они были завербованы и распределены по полкам с помощью правительства Наполеона III. Военный министр императора даже вручил полковнику д’Аржи, командовавшему легионом, саблю: офицеру предстояло «защищать от имени Франции персону и власть Святого Отца».
В Риме, когда легион был расквартирован, командование над ним принял французский генерал Дюмон; это значило, что Наполеон III, даже выведя свои войска из Святого города, продолжал его защищать.
Во время парадов, когда из толпы иногда слышались возгласы: «Рим — Италия!» или «Да здравствует король Италии!», волонтеры отвечали:
«Да здравствует папа-король!», что оскорбляло патриотические чувства всей Италии.
Гарибальди не мог смириться с таким положением.
«Живя в праздности, которую я всегда считал преступной, когда столько еще нужно было сделать для нашей страны, — пишет он, — я справедливо полагал, что настало время вернуть Италии ее прославленную столицу». И к тому же, по его мнению, плохо защищенную. «Солдат Бонапарта в Риме больше не было, оставалось всего несколько тысяч наемников».
Их будет легко смять с помощью граждан Рима. С этой целью Гарибальди покидает Капрера. «Я предпринял крестовый поход», — сказал он.
Он идет из города в город. Его поездка, начавшаяся в феврале, совпала с выборной кампанией для обновления состава палаты. Он один из кандидатов от «левых». Он заявляет о своей ненависти к папе и о необходимости освободить Рим. Повсюду его приветствует народ: во Флоренции, в Болонье, в Феррари.
Он сел на поезд, идущий в Венецию, и на каждой остановке обличает: «папство — это отрицание Бога», «понтификат — это змеиное гнездо». Он обвиняет папу в «узурпаторстве». Он же, Гарибальди, напротив, «генерал Римской республики».
Значит, он имеет право принять пост «верховного командующего римскими войсками», возглавить центр восстания, кричать венецианцам, тысячи которых собрались, чтобы его приветствовать: «Вы принадлежите к великой стране, но остается еще кусок итальянской земли, который необходимо присоединить, — Рим. Рим — наша столица. Мы войдем в него, как в наш дом».
Так он говорит в течение многих недель. Он очень устал от переездов по железной дороге, приемов, речей. Но счастлив, как никогда.
Его опьяняют собственные речи, которые все больше становятся похожи на проповедь апостола. Этот франкмасон, увлеченный философией прогресса, возвещает новое евангелие, основанное на искренности и любви. Женщины приближаются к нему, как к святому, подносят для благословения детей — и он их благословляет «именем Господа и Иисуса». Он говорит о Правде и Справедливости.
Когда он говорит, стоя на балконе, над толпой, его пончо, красная рубашка, седые волосы видны издали; глаза его блестят. Всю весну и часть лета он продолжает свои проповеди — в Тревисе, Удино, Фельтро, Виченце, Вероне. Его слова пьянят.
Эти месяцы 1867 года — самые насыщенные в его жизни. Создается его политическое кредо.
Когда он создает «динарий свободы» — в противовес динарию святого Петра, чтобы собрать средства, предназначенные для приобретения оружия, люди подписываются. И правительство ему не мешает, верное своей двусмысленной позиции, готовое войти в Рим, если городские ворота ему откроют другие.
В августе Гарибальди отправляется в Орвьето, всего в восьми километрах от границы Папского государства — еще один шаг сделан. Становится известен его приказ о выдаче оружия, хранившегося на складе в Терни со времени похода в Аспромонте. Затем молодые волонтеры войдут на территорию папы.
В последний момент правительство короля встревожилось. Ойо не может не знать об угрожающем протесте посла Франции, обвинившего Раттацци в пособничестве. Может быть, оно в самом деле существует? Гарибальди наивно поверил в обман, или эта версия создана специально: будто председатель совета благосклонно воспринимает идею «Рима, столицы Италии»?
Но Раттацци, напротив, отступает, отдает приказ арестовать и обезоружить эмиссаров Гарибальди. И тот понимает, что еще не время. Но он и не отказывается. Устроившись в замке графа Мазетти, дворянина-патриота, он организует встречи, объезжает всю Тоскану.
Он удерживает своих друзей. Говорит, что момент еще не настал.
В Сьенне, в величественно строгой обстановке, в конце банкета он сообщает, что с наступлением «прохлады», следовательно, осенью, он даст сигнал к началу действия.
Будет ли это в сентябре? Этого ждут. Во Флоренции, Париже наготове, чтобы использовать или подавить движение, которое должно начаться. И вдруг становится известно, что Гарибальди уехал в Женеву, чтобы участвовать в Международном конгрессе мира…
Что привлекает его в Женеве? Пацифистские идеалы? Гарибальди, хоть и воевал всю жизнь, всегда говорил, что верит в будущий мир, всегда клеймил территориальные притязания.
Следовательно, в Женеве он на своем месте. Он знает, что встретит там величайших людей современности. От Кине до Араго, от Бакунина до Пьера Леру, от Герцена до Достоевского.
Он сочувствует, со времени его создания в 1864 году, Интернационалу и дал благоприятный ответ Марксу, когда тот предложил ему вступить в этот союз трудящихся.
Конгресс состоялся в напряженной международной обстановке. Пацифисты боялись, что после австро-прусской войны может возникнуть новый конфликт, между Францией и Пруссией.
По дороге в Женеву, на протяжении всего пути, Гарибальди приветствуют огромные толпы парода, останавливающие поезд. В Женеве его вначале встречают овациями и провожают от вокзала до места заседания конгресса. Он самый знаменитый из участников конгресса и вызывает любопытство и восхищение. Но очень скоро резкость его антикатолических высказываний вызывает протест.
Некоторые жители Женевы, даже протестанты, возмущены и устраивают демонстрации. Гарибальди, видимо, чувствуя эту обстановку враждебности, немедленно возвращается в Италию, даже не дождавшись обсуждения своей программы, состоявшей из одиннадцати пунктов.
Во Франции возмущенная католическая пресса превратила Гарибальди в своего рода «антихриста».
В другом политическом лагере Огюст Бланки посмеялся над наивностью Гарибальди и «полным и шумным провалом» Конгресса мира.
Для Бланки Гарибальди «большой ребенок», для Маркса — глубоко наивный в политике человек, благородный, конечно, но неловкий и неспособный четко проанализировать сложившуюся ситуацию. Гарибальди не теоретик и не революционер. Он доверяет своей интуиции, верна она или нет. Он добивается успеха, когда почти чудом обстоятельства объединяют вокруг его рискованных предприятий силы, которые их поддерживают. После 1862 года и Аспромонте он все еще рискует, но без страховочной сетки. И каждый раз падает. Кажется, что время его прошло, и, однако, он упорно повторяет те же шаги.
Следует ли осуждать его за это? Бланки, создавший политическую теорию, опирающуюся на стратегию, никогда не сумеет реально повлиять на ход событий. Гарибальди, двигаясь ощупью, без подготовки, сумел, напротив, в 1860 году повлиять на ход истории Италии.