– Но ты же тут и не уезжаешь, – как-то то ли виновато, то ли робко сказала Вера Николаевна.
– Каждый выбирает по себе, – ответила Татьяна.
– Хорошие слова у песни, – вздохнула Вера Николаевна.
А бабушка в этот раз была плоха, просила не морочить ей голову глупыми вопросами и даже норовила совсем уйти («какой-то еще мужчина явился – не звали, он чей, он кто?» – об Андре). Но вдруг остановилась, лицо ее затуманилось, потом прояснилось, и она сказала другим, уже своим голосом:
– Я ведь уже сто раз говорила Тане. Тогда в пожаре погибли Луганские.
– Это-то понятно, – теперь что-то затуманилось у Веры Николаевны. – Я напишу про это детектив. Всем можно, а мне нельзя?
Они смотрели друг на друга, мать и дочь, обе не в себе, обе плохо понимающие, где они, что и как. Бабушка думала: «Она у меня совсем сбрендила. Надо сказать Тане». Подумала и тут же об этом забыла. А Вера Николаевна продолжала вторую начатую фразу детектива: «Жена Луганского, подбирая осколки зеркала, порезала палец. Кровь шла бурно, пришлось перебинтовать палец; это злило, потому что мешало делать макияж».
Детектив из нее пер недуром. Только раздражал Андре. Именно сейчас он был лишним. Зачем он ведет ее, как маленькую, держа под локоток? Что это он себе позволяет? У нее ведь все так складненько получается. Она скажет о своем плане Татьяне, и первую фразу тоже, пусть позавидует дочь.
Они обдумывали все детали его возвращения.
– Не жалей денег, – говорил Мирон. – Бери машины, плати людям, которые тебе помогут. За неделю управишься?
– Должен.
– В Москве не торчи. Вот тебе телефон. Вот еще телефон. Это мой брат по северам. Он вне дел, но в теме. Поможет, если будут проблемы.
– Да не будут. Какие проблемы? Я думаю, люди помогут с инвалидом.
– За это не поручусь. Сам только не ввязывайся ни во что. Значит, я держу вертолет в Астрахани под парами с семнадцатого по двадцатое. Годится? Телеграмму дашь накануне. Идет?
Все было складно. Неожиданность возникла в самолете на Москву. Буянил мужик из бизнес-класса. Матерился, хватал пассажиров за головы, проходя по проходу. С ним была девчоночка, красавица писаная. Она держала его за руку и просила:
– Ну, перестань, папа, перестань. Что ты пристаешь к людям?
– Это не люди, дочка. Это быдло.
– Полегче, дядя, – сказал молодой парень, возле которого как раз возник разговор. – За быдло можно и по хлюпальнику.
Тут все и началось. Мужик мутузил парня изо всей пьяной силы. Прибежала, видимо, жена. Странно, но она не пресекла мужа, а поддавала парню, который и так уже захлебывался соплями с кровью. И все молчали. Все! И стюардессы как не бывало. Из бизнес-класса вышел мужчина. Он отнял парня у мужика и сунул в его карман, судя по цвету, доллары.
– Прости, пацан. Он у нас горячий. После большого дела возвращаемся. С задания правительства. Нервы у всех как струна.
Он подталкивал мужчину к выходу из салона эконом-класса.
– Извините, люди, – повторял он всем. И уже пьяному: – Шагай, Луганский, шагай. Что ты заводишься с полоборота? Держите его и не отпускайте, – говорил он уже жене и дочери.
Когда приземлились, выяснилось, что пилоты сообщили на землю о факте драки, и ее участников уже ждали.
Если бы не случайно услышанная фамилия, он бы так и пошел своей дорогой. А тут пристрял, пошел следом. И увидел, что буяна выпустили через пять минут. А парнишку как раз держали дольше, видимо, из соображения, что он – «побудительная причина». Так причину и отделили от следствия.
Он дождался парня и пошел за ним.
– Кто он такой, этот Луганский?
– Какая-то шишка, сука такая. Неприкасаемая сволочь.
Пришлось вернуться и как бы между делом спросить у стюардессы, заполошенно вышедшей из отделения милиции:
– Скажите старику, кто этот буян?
– Олигарх. – Она заплакала. – Я так боюсь драк в салоне. Этого я хорошо знаю. Он скупил землю в нашей деревне под Москвой. Построил дом, домину, домище. Сейчас ищет сторожа, но из нас, местных, не берет. Боится, что подожгут.
– Против овец молодец. Я это видел и слышал. Как ваша деревня называется?
Девушка сказала. А чего не сказать хорошо одетому дедушке, который и кофе напоил, и коробку конфет подарил от «салона овец». Она засмеялась и успокоилась.
Начало конца
Он ждал, когда лицо зарастет бороденкой, пусть маленькой, но грязненькой. Он позвонил по телефону, оставленному Мироном. Ему выдали все данные на буяна. Он был правнуком того, кто спалил его родителей, брата, няню Марусю. Кто лишил Олечку детства и юности, а его – человеческой жизни. Так он получил свой наряд на выполнение миссии. Позвонил Мирону и сказал, что придется задержаться: встретил тут кое-кого.
– Не делай глупостей, – сказал Мирон.
– Вертолет отложи на срок. Какой – не знаю. Я отобью телеграмму.
– Мы с тобой уже старики. Нам осталось поспешать делать добро, и только. Ты это понимаешь?
– Просто я посмотрю в глаза тем, кто вырос вместо моих племянников и внуков. Посмотрю. И все!
Про себя же он думал о другом. О том времени, когда кто-то должен был родиться у мамы – оставались дни. Мамы, не сделавшей никому плохого, мамы, которая была крестной почти всех детишек в деревне. И была крестной того, кого он уже казнил тогда, на войне. Боль нерожденного ребенка была сейчас в нем такой сильной и острой, что он согнулся прямо у телефонного автомата, и проходившая мимо женщина предложила ему валидол.
– Ладно. Жду телеграмму, – сказал Мирон.
Его люди экипировали старика а lа старый надежный сторож. Через несколько дней, нормально обросший, в добротной, но хорошо поношенной одежде, он уже работал у Луганского. Да, бывший зэк. Освободился давно. Работал там и сям. Какие трудовые книжки? Кто их теперь пишет?
– Вам что, для сидения у вашей хаты нужен лауреат государственной премии?
Луганский засмеялся. Откровенность старика пришлась ему по вкусу.
Через месяц ему дали выходной. Он поехал к приятелю Мирона, от него позвонил старику и сказал, что не знает еще всей ситуации, но торопить его нельзя.
– Дурень, ведь мы с тобой обо всем этом говорили. Смерть не разрешает проблем, она их обостряет. Ты убил на войне, как думал, главного врага. И ты за все это заплатил цену гораздо большую, чем стоила его жизнь. Ты свою так испоганил, что перестал различать право и лево... И пошел вниз, пошел... Вверх идти тебе мешал грех.
– Это не мой грех, а грех советской власти, – не соглашался он. – Мы с ней не могли жить в паре. Понимаешь?
– Я тоже не мог. Я видел коллективизацию в Мордовии. Видел сосланных, умирающих от холода калмыков, ингушей, чеченцев. Какое наказание может искупить это? Вся советская власть должна валяться в ногах у людей и выть от мук совести. Но она тихо и безнаказанно слиняла. Винить власть – это все равно что винить погоду. Кому ты предъявишь счет? Богатому идиоту?
– Никуда она не слиняла. Перевернулась наизнанку. И ей надо дать понять, что осталась память.
– Не поймут. Скажут – не они. У них сын за отца не отвечает.
– Не они? А Чечня? А бездомные дети? Сколько их? Кто считал?
– А ты считал тех, кто при этом чувствует себя счастливым?
– Предлагаешь приноровиться?
– Я не хочу, чтобы ты пропал. Ты мне родной, а власть я имел в виду. Я не хочу, чтобы ты шел к ней с топором. Я не за власть, я за тебя... Да, Луганские и иже с ними прихватили эту землю, да, они командуют парадом. Так не ходи на парад, отойди в сторону...
– Няня Маруся так кричала в огне и одновременно выталкивала Олечку.
– Ты рассказывал. Ты отрезал голову... Хватит! Там родились дети. А вдруг они замечательные? А вдруг они Пушкины?
– Разве бывает такое «вдруг»? Разве такое чрево не рождает гадов?
...Он внимательно смотрел на детей – старшую и младшенькую. Старшая была красавица и била ногой собак. Они ненавидели ее, она проходила мимо – и они тихо рычали. Дети – Пушкины?..
Младшенькая была светлая, как солнышко. Она шла к нему на руки, и тогда кричала уже мать:
– Не смейте трогать ребенка! Он не про вашу честь.
Больше, чем коммунисты и советская власть, никто не кричал о справедливости и равенстве. А лизоблюды-попы подпевали им. И во всем этом была самая большая мерзость. Теперь пришли эти. «Мы в своем праве», – сказали они.
Он тоже в своем праве и поступит так, как считает справедливым. И он ждал своего часа.
Наконец Мирон получил телеграмму. «Будем Астрахани двадцатого плюс минус два дня».
– Почту не носят уже два года. Я думала, ты давно умер.
– Он как цунами. Без объявления и предупреждения, – сказал инвалид.
– Вещи у вас собраны?
– У нас нет вещей, – ответила Оля. – Все проели. Посмотри, даже лебеды нет. Вот ребенка, крест святой, покормить нечем.
– Там у нее в сумочке есть печенье и вода. Собирайтесь тогда с духом.
– Я не уверена, что и он у нас есть.
– Как ты меня возьмешь? – засмеялся инвалид. – Под мышки и вверх?
– Не твои дела, – сказал он. – Я скоро вернусь.
– Куда ты? – закричала сестра. – Нам не сохранить ребенка.
– Я буду через час.
Он вернулся через два часа на большой легковой машине. Собственно, это было самое трудное – найти на пятачке, где расположилась «администрация по ликвидации деревни», подходящую для инвалида машину, чтобы в нее можно было войти и выйти. Культя правой ноги не сгибалась и торчала в одном положении.
Машина принадлежала бригадиру экскаваторщиков. Сегодня все должны были закончить, но оказалось, не готова школа, куда должны были переселить тех, кто еще оставался. Дело откладывалось на сутки, и бригадир весь исходил злостью. Но тут ему предложили пятьсот долларов за извоз. Это были для него хорошие деньги, больше десяти тысяч рублей, ближе даже к пятнадцати. Он согласился не то что сразу, а раньше, чем ему сказали, куда ехать. От бригадира он узнал, что деревню сносят под коттеджи для богатых ростовчан. «Здесь будет город-сад», – сказал бригадир.