ни печально, тоже немало пострадала от небрежного обращения и неблагоприятного климата. В общем и целом, не самая практичная вещь для экспедиции в дебри Перу, что намекало на неразумность либо чрезмерную романтичность Мэтьюза-младшего.
– Я полагаю, этот блокнот он получил в подарок – возможно, от отца-птицелова?
– Это был памятный дар от мисс Лоддиджс, – пояснил я.
Страницы дневника были заложены двумя перьями, как оказалось, взятыми из стоявшей на столе банки с перьями водоплавающих, коими отец Кин пользовался как закладками. Раскрыв дневник на одном из отмеченных мест, он показал мне страницу, исписанную мелким бисерным почерком и украшенную аккуратными изображениями экзотических птиц, выполненными тушью.
– Это Agyrtria franciae, то есть, андская амазилия или изумрудногорлый колибри, – пояснил отец Кин, указывая на одну из иллюстраций. – Обитает в горных районах Перу. Здесь, на рисунке, схвачены все его основные черты, и заметьте, как скрупулезно автор описывает раскраску каждой птицы, а в некоторых случаях даже прилагает образцы перьев.
– В высшей степени аккуратно.
– Да, – кивнул отец Кин. – Все это – подробные, ясные и точные описания птиц, которых Мэтьюз наблюдал и изловил. Вот здесь, ближе к концу, перечислены все собранные экспедицией образцы с указанием даты и места поимки, места птицы в научной классификации, состояние образца и номер ящика, в котором он хранится.
Просмотрев записи, я обнаружил, что несколько птиц помечены как «испорченные выстрелом», но большая часть снятых шкурок пребывает в состоянии от «хорошего» до «безупречного».
– Понимаю. Очевидно, подобные дневники ведут все птицеловы, чтоб предоставить нанимателю нечто вроде отчета о выполненной работе?
– Да, это было бы вполне логично, – согласился отец Кин. – Однако есть тут некая аномалия. Взгляните сюда, – предложил он, перевернув страницу.
– Mathewsii nubes, семейство Trochilidae[30], – прочел я… однако пометка в следующем столбце оказалась для меня полной неожиданностью. – «Живьем»?!
– Да, что весьма необычно. Конечно, экзотических птиц наподобие ара, какаду или павлинов вполне успешно перевозят живьем, но колибри? Учитывая хрупкость их организма, довезти колибри из Перу в Филадельфию – это вам не шутка!
– Однако уже удавалось, – сказал я. – Эндрю Мэтьюз сумел доставить колибри в Лондон, и я, когда был там, видел эту птицу собственными глазами. Мэтьюз мечтал развести в оранжереях Лоддиджсов целую колонию.
– Любопытно, – пробормотал отец Кин. – Но как же он его вез?
– К несчастью, этого я вам сказать не могу. Я был слишком поражен сим чудом, чтобы пускаться в расспросы, да и встреча с мистером Мэтьюзом продлилась совсем недолго.
– А что же с этим колибри? – спросил отец Кин, пристукнув кончиком пальца по странице дневника. – Прибыл ли он в Лондон с остальным грузом?
– Не знаю. Об этом мисс Лоддиджс не упомянула. Сказала, что некоторых образцов из списка среди груза не оказалось, но о колибри не обмолвилась ни словом.
Отец Кин кивнул.
– Кроме этого я обнаружил еще кое-что – возможно, связанное с последней записью в дневнике: «Они ищут Сокровище. Все здесь, внутри».
Раскрыв блокнот в самом конце, он указал на плотную «мраморную» бумагу, соединявшую обложку с блоком страниц, и осторожно отогнул ее. Под ней оказался бумажный кармашек с дополнительными страницами. Отец Кин вынул их и разложил на столе.
Если записи в дневнике Иеремии Мэтьюза выглядели аккуратно и упорядоченно, то эти страницы выглядели куда как живее. Крупный, весьма выразительный почерк, великолепные иллюстрации, раскрашенные яркой цветною тушью…
– Видите дату? – спросил отец Кин. – Тысяча восемьсот сорок первый. Должно быть, это работа Эндрю Мэтьюза, записи о его собственной экспедиции в Чачапоясские горы.
Я пригляделся к разрозненным страницам внимательнее. Здесь описания птиц перемежались дневниковыми записями, и все это сливалось в живое связное повествование, из коего явствовало, что автор и художник питает глубочайшую любовь к птицам.
– Просто великолепно! Но что же нашло на Мэтьюза-младшего? Что побудило его испортить отцовский экспедиционный дневник, вырвав эти страницы? – пробормотал я, немало впечатленный искусством Мэтьюза-старшего.
– Думаю, все дело в содержащихся здесь ошибках. Крайне странных ошибках.
– Каких же?
– Вот, взгляните.
С этими словами отец Кин указал на изображение чайки – белой, с серебристо-серой спиной и крыльями, желтыми лапами и черной полосой, перехватывавшей лимонного цвета клюв, точно лента. Блеск окаймленного красным огненно-желтого глаза как нельзя лучше передавал ее воровскую натуру.
– Larus delawarensis, то есть, делавэрская чайка. Как видно из ее названия, это местная, североамериканская птица, часто встречающаяся на всем протяжении реки Делавэр. Да, зимой мигрирует на юг, однако не дальше Мексики.
– Иными словами, в Перу этой чайки не найти?
Отец Кин кивнул.
– Но не мог ли Эндрю Мэтьюз по ошибке спутать ее с другой чайкой, обитающей в Перу?
– Столь опытный птицелов? Разумеется, нет. Эта птица настолько распространена, что ее с первого взгляда узнает любой орнитолог-любитель. А здесь, на этой странице, еще одна ошибка.
На мой взгляд, создание, восседавшее на ветви сосны, выглядело бы совсем как грач, если бы не зеленоватый и пурпурный отлив перьев. Черная бусина зрачка на бледно-желтом фоне круглого глаза сообщала птице то ли встревоженный, то ли чем-то ошеломленный вид.
– Euphagus carolinus, или же ржавчатый трупиал. Живет в хвойных лесах Канады, а зимует у нас, особенно невдалеке от желудеплодных дубов.
– И птицелову должно быть прекрасно известно, что ржавчатые трупиалы не встречаются в Перу.
– Именно. Я полагаю, Эндрю Мэтьюз внес в дневник ошибки намеренно, а сын его их заметил, но намека понять не сумел. И, возможно, решил, что разгадку нужно искать в Чачапояс.
Предположение отца Кина выглядело вполне правдоподобным.
– И, может быть, эти ошибки – путеводные нити к какой-то сделанной там находке, из-за которой его и убили, – предположил я. – А нет ли между делавэрской чайкой и ржавчатым трупиалом чего-нибудь общего? Скажем, пристрастия к одной и той же пище? Или каких-либо свойственных обоим повадок?
– Кроме того факта, что те и другие обитают в наших краях, общего между ними, пожалуй, не много. Чайка принадлежит к отряду ржанкообразных, а трупиал – представитель отряда воробьиных…
– Однако то, что обе птицы водятся в Филадельфии, явно не простое совпадение, – сказал я.
– Над этим нужно как следует поразмыслить.
– А это что за рисунок? – спросил я, подняв со стола страницу с изображением дерева – странного, дивного дерева, растущего под сводом подземелья, почти как росток, готовый появиться на свет из семени. Корни его, извиваясь, точно осьминожьи щупальца, уходили в землю, огромные ветви тянулись к отверстию в сводчатом потолке. Длинные и узкие листья бахромою унизывали тонкие черенки, наводя на мысли о папоротниках, в гуще зелени розовели плотные грозди ягод, на ветках сидели яркие тропические птицы…
– «Schinus molle», – прочел я вслух. – Странный рисунок. Просто фантастический. Что бы это могло быть?
– Ветви и корни немедля напомнили мне о «краун бяхэ» – древе жизни из ирландских сказаний. Но ягоды и птицы… – отец Кин недоуменно пожал плечами.
– А мне это напоминает знаменитую витрину колибри из коллекции Джорджа Лоддиджса – великолепное птичье царство работы мисс Лоддиджс, порожденное скорее воображением, чем научными знаниями.
– Да, все эти птицы обитают в Перу, но вместе, конечно, не гнездятся. Вдобавок… – Отец Кин указал на колибри с парой длинных и тонких хвостовых перьев, заканчивавшихся овальными «опахалами», сидевшего недалеко от вершины. – Видите, рисунок не завершен.
Действительно, контуры птицы были обведены тушью, но перья не раскрашены акварелью, сообщавшей ее соседкам столь яркий, столь жизнерадостный вид.
– А эти рисунки еще удивительнее. Взгляните: они едва ли не примитивны.
Я указал на ряд фигурок слева от дерева, линейных рисунков, выполненных охряным мелком, очевидно, изображавших обитателей перуанских лесов – ящерицу, обезьянку и паука, следовавших строем за летящей птицей, чей длинный клюв указывал в сторону Schinus molle.
– Зачем бы Эндрю Мэтьюзу помещать в дневник столь странные рисунки, когда ему надлежало описывать и зарисовывать птиц и растения, найденные во время экспедиции?
– Полагаю, увидев их, Иеремия Мэтьюз задался тем же вопросом, – ответил мой друг. Разложив семь страниц в ряд, он окинул их долгим задумчивым взглядом и покачал головой. – Видимо, я что-то упускаю. Вы позволите еще ненадолго оставить дневник у себя, для более подробного изучения? Тут могут пригодиться кое-какие книги из нашей библиотеки.
– Да, разумеется. Сам я для разыскивания в дневнике новых неточностей уж точно не гожусь. Сказать по правде, вся эта ситуация ставит меня в тупик.
Задумавшись, я невольно бросил взгляд в сторону диорамы. Отец Кин поместил странную фигурку Хелен Лоддиджс за миниатюрный хирургический стол, и теперь кукла словно бы взирала прямо на меня: во взгляде укор, одна крохотная ручка сжимает черное перо, пальцы другой гневно стиснуты в кулак.
Глава семнадцатая
Пятница, 15 марта 1844 г.
Рассвет едва схлынул, и пурпур зари остыл до хладной синевы. Растянувшаяся поперек стола Катарина поглядывала на меня полуприщуренным глазом, недоумевая, отчего я в этакий ранний час – и вдруг за работой. Не в силах уснуть (столь велика была тревога о мисс Лоддиджс), я удалился в кабинет и уселся трудиться над рассказом о человеке, похороненном заживо. Не в силах хоть чем-то помочь своей благодетельнице, в эти минуты я сам остро переживал то же чувство беспомощности. Похоже, полиция, пусть и поставленная нами в известность о ее похищении, браться за дело не собиралась, а как нам с отцом Кином выяснить, кто мог украсть гостью, я себе просто не представлял. К тому же теперь ее утверждение, будто Иеремия Мэтьюз убит, казалось вполне достоверным, отчего ситуация выглядела еще более угрожающей.