– Прежде чем мы расстанемся, добрый сэр, расскажите нам о «Хопвелле». Откуда он прибыл? Что за груз на борту? – спросил я.
– Прибыл из Ливерпуля, а груз – те, кого вы видите на палубах.
– И долго ли «Хопвелл» стоит здесь? – беспечно поинтересовался Дюпен.
– Пять дней. На борту обнаружилось несколько случаев «черного языка»[49]. Двое умерших. Поэтому придется подождать и посмотреть, не заболеет ли кто-то еще. Если нет, значит, трущобы Саутуарка и Кенсингтона вскоре пополнятся еще одной партией папистов, – ответил доктор, нимало не стараясь скрыть презрение к пассажирам «Хопвелла».
Судя по выражению лица Дюпена, все это подтвердило некие его подозрения.
– Еще раз спасибо, доктор, – сказал я.
– Рад служить.
Доктор отвернулся, собираясь уйти.
– Phileo adelphos, – сказал Дюпен, слегка повысив голос.
Доктор оглянулся и нахмурил лоб.
– Что означает «братская любовь», – с сарказмом пояснил Дюпен. – Давая имя вашему городу, квакер Уильям Пенн проявил невероятный оптимизм. Доброго здравия, сэр.
С напускною серьезностью поклонившись, он отвернулся от доктора и твердым шагом направился к трапу нашего парохода.
Глава тридцать четвертая
Причалив к пристани на Фронт-стрит около половины третьего, мы двинулись к таверне «Русалка», дабы узнать там что-либо о команде «Баунтис», однако урчащий живот требовал пищи, и я надеялся заодно найти там нечто съедобное и облегчить муки голода. Стоило нам, покинув дневной свет, ступить во мрак таверны, уши наши наполнились гомоном перепивших пьянчуг, а в ноздри ударили запахи жирной пищи. Пройдя к стойке, Дюпен велел хозяину, рослому смуглокожему малому с такими мускулами, что немногие дерзнули бы ему перечить, подать нам две кружки эля.
– Быть может, нам заказать чего-либо поесть? Например, тарелку сыра с хлебом, – предложил я, принимая от хозяина таверны кружку (пожалуй, заказывать здесь мясо и даже рыбу, невзирая на близость реки, было бы неразумно).
Дюпен оглядел выпивох, устроившихся за грязными столами. Некоторые с волчьей жадностью поглощали обед.
– Что это за суп? – спросил он.
– Устричная похлебка, – пояснил содержатель таверны.
Дюпен осмотрел еду, выставленную на полках за стойкой бара.
– Две миски супа, а к ним – хлеба, сыра, копченой колбасы и вон тот паштет.
– Это ливерная колбаса, – поправил его хозяин.
– А там что такое? – спросил Дюпен, указав на большой сосуд, наполненный некими округлыми предметами, залитыми винного цвета жидкостью.
– Маринованные яйца в свекольном соку.
– И этих парочку.
Содержатель таверны принялся наполнять две тарелки едой.
– Быть может, вам известно, не вернулся ли кто из ваших клиентов прошлой осенью из Перу? – спросил Дюпен.
Хозяин таверны смерил его испытующим взглядом.
– Болтали тут что-то о Перу, но большего я не знаю. Вот она должна знать, – сказал он, кивнув в сторону миссис Русалки.
Та расположилась на том же самом месте, что и прежде. У ног ее стояли корзины со снадобьями, а гиацинтовый ара, устроившийся на ее плече, лакомился закусками, кишевшими в прядях ее седых волос.
Дюпен недоверчиво хмыкнул.
– А не найдется ли рядом тех, у кого память получше?
Содержатель таверны отрицательно покачал головой.
– Тогда приготовьте еще тарелку того, что ей больше всего по вкусу. И выпить, – распорядился Дюпен, выкладывая на стойку серебряный доллар.
Хозяин толкнул к нему несколько монет, но Дюпен остановил его взмахом руки. Содержатель таверны немедля смахнул сдачу в карман, и губы его дрогнули в намеке на улыбку. Наполнив едой третью тарелку, сей неразговорчивый малый прибавил к этому кружку некоей ядовитого вида жидкости, налитой из бутылки без ярлыка, и кивнул в сторону миссис Русалки.
– Я ей сам отнесу.
Взяв наши тарелки и кружки, мы уселись за свободный стол прямо напротив пожилой леди. Стоило нам расположиться, как содержатель таверны принес миссис Русалке ее обед и прошептал ей что-то на ухо. Старуха кивнула и устремила на нас слезящиеся бирюзовые глаза – один на Дюпена, другой на меня (трюк, приводящий в замешательство сам по себе).
– Очень любезно с вашей стороны, джентльмены. У меня как раз живот подвело, – сказала она, сплюнув на пол табачную жвачку.
Боюсь, я вздрогнул: старуха рассмеялась и отсалютовала мне кружкой.
– За то, чтоб вам улыбнулась удача.
Солидный глоток сомнительного пойла – и миссис Русалка набросилась на еду, да с такой свирепостью, что оставалось лишь надеяться не попасться ей как-нибудь ночью в безлюдных местах.
– Итак, дорогие мои, вам нужны сведения о моряках, ходивших в Перу.
– Именно так, мадам. На судне под названием «Баунтис», что прибыло в Лазаретто двадцать четвертого октября, а неделю спустя пришло сюда, в доки.
Старуха задумалась, вгрызаясь в сочную копченую колбаску. Зубы ее оказались удивительно крупными и крепкими для дамы столь почтенного возраста. Я ожидал, что от нее повеет сногсшибательной вонью, однако ее древние одеяния были неожиданно чисты, а пожелтели скорее от старости, чем от грязи. Пахло от нее камфарой и уксусом, шляпку и грудь украшали на манер брошей веточки высохшего розмарина.
– Я больше знаю о кораблях, покидающих местный порт: перед плаваньем моряки заглядывают ко мне за разными нужными снадобьями.
– Кто-то из команды «Баунтис» затем отбыл в Лондон с грузом из Перу – птичьими шкурками, растениями, и кое-какими туземными реликвиями, – сказал Дюпен. – Не знаком ли вам кто-нибудь из моряков, нанимавшихся на это судно?
Старая леди сделала паузу, чтобы отдать должное остаткам своего обеда. Мы с Дюпеном наблюдали за ней, неторопливо хлебая суп.
– А какова же связь между вами и этим кораблем? – спросила она.
Я отнюдь не был уверен, стоит ли делиться с ней чем-либо важным: ведь в это малопочтенное заведение нередко захаживали святые отцы, пославшие в мой дом взломщика, а может, и лишившие жизни моего друга.
– У берегов Лазаретто на борту «Баунтис» погиб молодой человек, Иеремия Мэтьюз. Точнее сказать, он утонул. Мы полагаем, что он был убит, – ответил Дюпен.
– Вот оно как.
Покончив с остатками жидкости в кружке, старуха ловко подбросила на ладони опустевший сосуд.
– Еще одна вовсе не повредила бы, – сказала она.
Дюпен повернулся к содержателю таверны. Тот молча кивнул, налил еще кружку того же самого и подал миссис Русалке.
– Сходи-ка за Дэйви, пусть спустится к нам, – распорядилась она.
Хозяин снова кивнул и скрылся за дверью, по-видимому, ведущей к лестнице наверх. Это заставило нас с Дюпеном насторожиться. Видя нашу тревогу, старуха закудахтала:
– Не бойтесь, друзья мои, не бойтесь.
Сунув руку за корсаж, она извлекла небольшой узелок, бережно развернула его на столе, и я, не сдержавшись, ахнул: поверх носового платка лежал иссохший человеческий палец!
– Вот что привез мне Дэйви из древнего города. Палец самого индейского императора – вещица немалой волшебной силы. И цены тоже немалой, – прибавила она, буравя нас синими глазами, блеснувшими алчным огоньком.
Дюпен взглянул на кость и учтиво сказал:
– Не сомневаюсь, мадам, вы сможете получить за него хорошую цену.
Старуха перевела взгляд на меня, но я поспешно покачал головой. Со вздохом она завернула палец в платок и вновь спрятала за корсажем.
– Звали?
Обернувшись, мы с Дюпеном увидели перед собою мальчишку лет этак одиннадцати. Лицо друга окаменело от досады: по-видимому, он не сомневался, что нас надули.
– Ты плавал на «Баунтис» с Иеремией Мэтьюзом? – резко спросил я, не утруждаясь скрыть недоверия.
Мальчишка утвердительно кивнул.
– Ходил, а как же. Отец мой был моряком, а мать умерла, – добавил он так, точно это разом объясняло все. – Вот и я чаще всего в плавании – либо несу вахту в «вороньем гнезде», либо делаю, что поручают. А когда не в плавании, то здесь, в таверне у дяди.
Лицо Дюпена несколько смягчилось.
– Расскажи, что ты знаешь о мистере Мэтьюзе, – попросил он.
– Картинки он чудные рисовал. По большей части птиц да растения, но, бывало, и мулов, и даже наших ребят – так, для смеху.
Вспомнив об этом, мальчишка заулыбался, однако тут же поник головой.
– Очень мне было жаль, что он погиб.
– Много ли он выпил перед тем, как утонуть? – спросил Дюпен.
– Так наши сказали людям из Лазаретто, – уклончиво отвечал Дэйви.
– Но ты этому не веришь? – настаивал Дюпен.
– Рассказывай все, малец. Бояться тебе тут нечего, – вмешалась миссис Русалка.
– Иеремия был трезвенник. В рот горячительного не брал.
– Значит, ты не веришь, будто он выпал за борт спьяну?
Мальчишка пожал плечами и покачал головой.
– Я говорил доктору из Лазаретто, да тот и слушать не стал.
– Подозреваю, к заброшенному городу ты с экспедицией не ходил, а кость взял из привезенного ею груза, – сказал Дюпен, на что мальчишка ответил боязливым кивком. – А не слышал ли ты каких-либо упоминаний о крупном драгоценном камне или вообще о любых сокровищах?
Дэйви вытаращил глаза, точно Дюпен, обладая сверхъестественным могуществом, сумел прочесть его мысли.
– Поговаривали, будто Иеремия нашел в древнем городе клад, но никто у него ничего такого не видал, кроме мертвых птиц да растений, ну и глиняных черепков с тряпками. Некоторые говорили, что Иеремия держит сокровища у себя в каюте: дверь всегда была заперта, и внутрь входить никому, кроме него, не дозволялось.
– Что сталось с вещами из каюты мистера Мэтьюза после его гибели?
– Вначале явился этот профессор и сказал, что ему нужно подняться на борт, да только начальник карантина запретил.
– Профессор Ренелле? – вмешался я.
– Да, – подтвердил Дэйви. – Начальник карантина сразу же его невзлюбил и сказал: до дезинфекции корабля не покинет никто и ничто. – Мальчишка ухмыльнулся. – Профессор страсть как разозлился, сказал, что экспедиция