– Да, это изумруд, – подтвердил профессор, пристально глядя мне прямо в глаза.
Неужели он догадался о том, что мне сразу же пришли на ум легендарные драгоценности, описанные в книге Фернандеса?
– Во время первой экспедиции в Чачапоясские горы я отыскал его в глиняном горшке с изумрудами помельче, погребенном рядом с мумией – почти такой же, как та, что я продемонстрировал вчера вечером.
– Боже правый! – пробормотала Сисси. При мысли о месте, где был обнаружен сей изумруд, ее восхищение камнем заметно пошло на убыль. – Отчего вы считаете, будто драгоценности были погребены вместе с этой мумией? Уж не принадлежал ли покойный к чачапоясскому королевскому роду?
– Трудно сказать. Возможно, особа королевской крови, а может, языческий жрец. Странно, но эту самую мумию ничто не отличало от остальных, похороненных рядом. Ничто, кроме горшка изумрудов. Все тела пребывали в одной и той же позе: лежали на боку, свернувшись клубком – руки обхватывают поджатые к груди колени, голова опущена книзу. Украшений на самих мумиях не имелось, все пелены были абсолютно одинаковы. Сопровождавших нас перуанских туземцев захоронение перепугало до полусмерти – особенно тот факт, что мумии были помещены в открытые ниши, без каких-либо саркофагов. Все это вызвало среди них опасения, будто мумии непременно оживут под действием лунного света и отомстят тем, кто потревожил их смертный покой!
Вспомнив об этом, Ренелле расхохотался, однако я легко мог вообразить себе подобное развитие событий, и Сисси, судя по выражению лица, тоже.
– В вашем докладе упоминалось, что Облачный народ был побежден испанцами и инками. Но существует ли этот этнос в наши дни? – спросил я.
– Свидетельства испанцев, видевших эти битвы, гласят, что Облачный народ был уничтожен как раса, но среди тамошних туземцев гуляют слухи, будто их небольшой отряд бежал в джунгли и сумел добраться до другого города, еще дальше и выше в горах. И местонахождение сего убежища до сих пор остается загадкой.
– Поверить невозможно, – пробормотала Сисси. – Огромный город под самыми небесами, откуда открывается вид на сотни миль вокруг…
Профессор Ренелле хищно улыбнулся.
– А вот я, мэм, не только способен в это поверить, но и намерен его отыскать. Там, в Чачапояс, спрятаны несметные сокровища, только и ждущие появления самых отважных из первопроходцев. Собрать бы только средства на новую экспедицию, – сказал он, грохнув по столу кулаком, – и я привезу назад чудеса, что лишат дара речи и почитателей старины, и обычных граждан!
При мысли о том, чего он может достичь, глаза Ренелле вспыхнули огнем. Его лихорадочное возбуждение внушало страх. В надежде направить беседу в более спокойное русло, я указал на троицу демонов, глядящих на нас из-за профессорского плеча.
– А эти маски на полке за вашей спиной – тоже находки из Чачапояс?
– Нет, эти сделаны руками ацтеков, кровожадного племени родом из Мексики. В Чачапоясских горах мы никаких масок не обнаружили – только те странные статуи, что я показывал во время доклада.
– Их лица выглядели очень строго, точно лица судей, взирающих на мир сверху вниз, – проговорила Сисси. – Вы полагаете, это идолы, которым поклонялся Облачный народ? Его божества?
– Да, поскольку украшением они явно служить не могут. Однако позвольте, я покажу вам кипу. Ваша идея, будто оно может оказаться той самой derrotero, меня немало заинтриговала.
Ренелле повернулся к нам спиной, отпер дверцу книжного шкафа и вытащил то самое кипу, что демонстрировал аудитории вечером накануне. Оно было приколото к доске, толстый шнур завязан узлом, точно вокруг чьего-то горла, а многочисленные тонкие шнурки тянулись от него в стороны на манер солнечных лучей. Профессор положил доску на стол, чтоб нам было лучше видно.
– Странная вещица, однако очень милая, – заметила Сисси, склонившись поближе к кипу. – Вы говорите, она изготовлена из шерсти лам?
– Да, и окрашена красками, добываемыми из туземных растений – по крайней мере, так мне было сказано.
– Так много оттенков, да каких тонких! На лекции разницу было не разглядеть, – пояснила Сисси. – Быть может, каждый из них имеет свое значение?
С этими словами она бросила взгляд на меня, приглашая присоединиться к беседе.
– Что ж, если кипу действительно использовались для передачи сообщений, это весьма вероятно, – согласился я. – Скажите, профессор, а в наши дни кипу еще в ходу?
– Да, я наблюдал у индейцев крайне примитивные кипу, при помощи коих они вели учет поголовью скота, но это – гораздо сложнее.
Профессор Ренелле вновь устремил взгляд на меня, очевидно, в ожидании моей интерпретации значения кипу. Дело было яснее ясного: все это – испытание, и, не сумев убедить его, я рискую выдать всю нашу затею, весь наш маскарад с головой.
Молча взглянул я на сей странный, однако прекрасный предмет, вдумываясь в его форму, узлы и краски, и тут же увидел простую закономерность – четыре шнурка одной и той же длины, окрашенных красным и разделявших все прочие шнурки на квадранты. Между красными, на равном от них расстоянии, от толстого шнура отходили шнурки оранжевого цвета. Все это очень напоминало румбы компаса – тем более что среди красных и оранжевых имелись восемь зеленых шнурков и двадцать четыре желтых. Здесь закономерность также была проста: каждая пара зеленых шнурков располагалась на равном удалении от красного, а желтые шнурки делили пополам образованные зелеными и красными двенадцатые доли. Кроме них от толстого шнура отходило множество шнурков цвета толокна. Быстро сосчитав их количество в первом квадранте, я обнаружил, что таковых – ровно восемь десятков, и это подтвердило мою догадку окончательно.
– Полагаю, вы отметили, что кипу состоит из трехсот шестидесяти шнурков? – сказал я профессору Ренелле. – Наподобие разбитой на градусы картушки компаса?
Судя по выражению лица, профессору Ренелле это даже в голову не приходило.
– Наподобие компаса, – пробормотал он, не отрывая от кипу взгляда.
– Да. По всей видимости, красные шнурки представляют собой главные румбы, а оранжевые – четвертные.
– А что же эти? – спросила Сисси. – Что могут значить зеленые и желтые?
– Зеленые делят квадранты, образованные красными, на сектора – по тридцати градусов, если вновь вспомнить о компасе.
– А желтые разделяют эти сектора на десятиградусные доли, – пробормотал Ренелле.
– Таким образом, у нас остаются эти, цвета толокна. Они означают остальные градусы компаса, – подытожил я.
Профессор Ренелле уставился на кипу, заинтригованный нашей находкой и в то же время весьма раздосадованный тем, что не разглядел столь очевидной закономерности сам.
– Все это очень интересно, – сварливо сказал он, – но я не понимаю, как это может служить картой.
– Полагаю, тут играют некую роль узелки, вывязанные на шнурках, – отвечал я. – Да, выглядят они чисто декоративными, но, возможно, несут в себе определенный смысл.
– Вот как? Так просветите же меня! – прорычал профессор Ренелле.
Говоря откровенно, я действительно полагал, что кипу содержит некие сведения, но для разгадки требовалась отнюдь не половина дня. Между тем, молчаливые сосредоточенные раздумья наверняка не помогли бы занять профессора Ренелле надолго, и посему я, дабы предоставить Дюпену время узнать как можно больше, отважился на импровизацию.
– Видите эти семь шнурков толоконного цвета? На каждом имеется узел, завязанный в одной и той же манере. Семь – число весьма и весьма непростое. Семь дней недели, семь известных древним небесных тел… Возможно, кипу дает указания на румбы компаса, а также ссылается на небеса, представляя собой своего рода… звездную карту.
– Интересно, очень интересно, но я все еще не понимаю, как оно может оказаться той легендарной derrotero. Как могут узлы на шнурках указывать местонахождение королевской гробницы? – настойчиво спросил Ренелле.
– Признаться, это уже сложнее. Боюсь, мне нужно поразмыслить над этой загадкой подольше.
– Очевидно, это кипу – головоломка не из простых, иначе вы уже раскрыли бы все его секреты, – добавила Сисси.
Ренелле задумчиво кивнул.
– Что ж, поскольку сегодня мы этой тайны явно до конца не разгадаем, придется мне продолжать работу над нею не торопясь. Позвольте предложить вам подкрепиться, прежде чем вы отправитесь в обратный путь.
Профессор потянул шнур за спиной, по-видимому, приводивший в движение колокольчик на кухне, дабы подать знак домоправительнице. Что ж, это послужит своевременным сигналом и для Дюпена, если он где-то там, где ему не положено быть.
Профессор Ренелле проводил нас вниз, в элегантную гостиную – фисташково-зеленые обои с белой каймой, ворсистый восточный ковер в тонах павлиньих перьев, серебряные драпри на окнах… Посреди лепного потолка расцвела люстра, обрамленная чем-то наподобие ангельских крыльев, мебель была обита приглушенно-розовым бархатом. Невзирая на показную пышность убранства, гостиная внушала неожиданно приятный душевный покой. Здесь Ренелле указал нам с Сисси на софу, а сам опустился в пухлое кресло. Не прошло и минуты, как в комнату, тяжко ступая, вошла мисс Томассен с большим чайным подносом, который и водрузила перед нами на стол.
– Вот. Вы просили напомнить, сэр, – сказала мисс Томассен, вынув из кармана передника конверт и передав его профессору Ренелле.
– Ах, да! Благодарю вас, мисс Томассен.
Степенно кивнув, домоправительница разлила чай по чашкам.
– Я состою в обществе «Друзья театра» на Честнат-стрит[53], а сей благозвучный эвфемизм означает, что мне присылают билеты на представления. Сегодняшнего спектакля я посетить не смогу, так как завтра рано утром отбываю в Нью-Йорк, прочесть в Колумбийском университете несколько лекций, – сказал Ренелле, вынув из конверта два билета и вручив их жене. – Но я надеюсь, вам, миссис По, представление доставит радость. Вчера вечером я невольно заметил, что вы знакомы с миссис Рейнольдс.