– Вот и спасибо! – радостно откликнулась жена, притворившись, будто не слышит моего недовольного тона.
Дюпен насмешливо сощурился. Прежде я никогда не замечал за ним этаких приступов веселья и был крайне недоволен: ведь веселился-то он на мой счет!
– Значит, об этом договорились, – сказал он, свернув вместе с нами на Спринг-Гарден-стрит и двинувшись далее вдоль сей прекрасной оживленной улицы. – Удалось ли вам узнать нечто большее о мотивах, побудивших Ренелле похитить мисс Лоддиджс? Или о том, что он рассчитывает узнать из дневника Иеремии Мэтьюза?
– Разумеется, прямо спросить об этом я никак не мог, однако, осматривая погребенные в подземелье мумии, он обнаружил возле одной керамический сосуд с несколькими изумрудами, включая сюда один весьма крупный, вырезанный в форме черепашки. Подозреваю, изумруды помельче он продал, но черепашка украшает его стол в качестве пресс-папье и, очевидно, разжигает в нем аппетит к поиску новых сокровищ. Судя по его замечаниям, книгу Фернандеса он прочел и с легендой об огромном изумруде знаком. Должно быть, он полагает, что Иеремия Мэтьюз нашел этот камень, а может, и королевскую гробницу заодно. Он явно надеялся, что кипу укажет ее местонахождение, однако моими стараниями расшифровать его был не слишком-то впечатлен.
– Кстати, удалось ли вам обнаружить что-либо интересное? – спросил Дюпен. – Я был бы очень рад возможности разглядеть это кипу, как подобает.
– Определенно в нем скрыт некий смысл. Мне подумалось, что оно может оказаться своего рода картой звездного неба.
– Но наша цель – спасение Хелен, а не игра с шифрами в надежде, что они указывают путь к сокровищам, – язвительно сказала жена. – Нам нужно разработать план на завтрашний вечер.
– Совершенно верно, дорогая. Я предложил бы вот что. Мы с Дюпеном отправимся в Усадьбу Ренелле так, чтобы прибыть на место после полуночи – в надежде, что мисс Томассен и мистер Джиммерсон спят. Попробуем проникнуть в дом потайным ходом из кладовки над родником, которым на глазах Дюпена пользовалась мисс Томассен. Если из сего предприятия ничего не выйдет, Дюпену придется применить к кухонной двери свое немалое мастерство во взломе замков. После этого мы, не будя мисс Томассен, пройдем в башню, освободим мисс Лоддиджс, привезем ее домой, а как только мисс Лоддиджс будет готова засвидетельствовать преступления профессора, предадим Ренелле в руки полицейских чинов.
– Кстати о полицейских чинах. Не разумнее ли отправить их освобождать мисс Лоддиджс? – спросила Сисси.
– Видела б ты этих лейтенанта Уэбстера с капитаном Джонсоном – ни за что бы подобного не предложила. Вспомни: когда мы с отцом Кином сообщили им о похищении мисс Лоддиджс, они, кажется, попросту не поверили нашим словам. И уж конечно даже не пытались искать нашу подругу. Мало этого, нам придется объяснять все как есть чиновникам полиции Джермантауна. Учитывая, что Ренелле – из влиятельной местной семьи, не думаю, что нам удастся убедить полицейских обыскивать усадьбу, дабы проверить, не найдется ли там похищенной леди.
– А если чиновник полиции известит о наших обвинениях профессора Ренелле, – добавил Дюпен, – тот, несомненно, перевезет леди в другое место, а может и вовсе избавиться от нее, если она больше не составляет для него никакой ценности.
Его слова заставили Сисси содрогнуться.
– Какую же задачу взять на себя мне?
– Если мы не вернемся до рассвета, ты должна будешь вызвать ночную стражу, – ответил я.
– То есть, мне предстоит сидеть сложа руки? – огорчилась Сисси. – Ведь я наверняка могла бы чем-то помочь – вот, например, как сегодня!
– Миссис По, ваше мужество и верность дружбе достойны всяческого восхищения, но, если мы отправимся в Усадьбу Ренелле втроем и наши планы пойдут вкривь да вкось, под угрозой окажутся четыре жизни, – сказал Дюпен. – Нам очень нужно, чтоб вы оставались дома, держались начеку и были готовы прислать подмогу, если мы действительно не вернемся до рассвета.
Наш замысел Сисси отнюдь не обрадовал, но прежде, чем она успела продолжить оспаривать его логику, неподалеку раздались крики:
– Спасем нашу Библию!
– Паписты, проваливайте домой!
– Долой с наших берегов!
Впереди, из боковой улицы, обмениваясь пинками, зуботычинами и омерзительной руганью, вывалилась целая шайка дерущихся.
– Кажется, дело плохо, – пробормотала Сисси.
Дюпен сощурил глаза, глядя на разбушевавшихся драчунов и, точно так же, как я, пытаясь постичь суть происходящего.
– Вперед, американцы! Истинные американцы, вперед!
Среди дерущихся оказалось трое священников, что было сил старавшихся увернуться от кулаков нападавших, но вот самый старший из троицы рухнул на колени, и вокруг зазвучали другие крики:
– А ну оставьте его, зверье!
– Божий же человек – постыдились бы!
Прохожие – и мужчины и женщины – бросились на помощь поверженному священнику, но это лишь распалило банду нативистов пуще прежнего.
– Иностранцы, вон!
– Ирландское ворье из-под носа работу уводит!
Сисси крепко стиснула мою ладонь. Я, радуясь тяжести крепкой трости Мадди в руке, приготовился защищать ее. Дюпен перехватил свою трость обеими руками, рубиновые глазки золотой кобры яростно уставились на толпу. Шагнув вперед, Дюпен заслонил собою нас с Сисси.
Трудно сказать, какая из сторон первой пустила в ход оружие, но внезапно мы оказались среди настоящего побоища. В воздухе замелькали кулаки, палки и камни, во все стороны понеслась отборная, исполненная ненависти ругань. Откуда-то со стороны на дерущихся налетела новая группа мужчин с шилейлами[55] и палицами на темляках, жутко крушившими плоть и кость. Несчастные, угодившие под удары, со стонами осели наземь.
Жена затрепетала, точно лань в окружении волков, испуганный взгляд ее заметался из стороны в сторону, дыхание невероятно участилось. Просвистевший над нами камень и звон бутылки, разбившейся у наших ног, заставили ее приглушенно вскрикнуть.
– Вперед, американцы! Истинные американцы, вперед!
– Во имя Святой Девы, жги еретиков! Жги всех до единого!
Раздался оглушительный треск. Выстрел не на шутку испугал и меня, и Дюпена, по-видимому, тоже: выхватив скрытую в трости рапиру, мой друг взмахнул ею навстречу первому из громил, двинувшемуся на нас с кирпичом в лапище и вызывающим рыком:
– Вы кто такие? Наши или приезжие?
Клинок Дюпена со свистом рассек воздух и с такой яростью впился в запястье нападавшего, что тот, пронзительно взвизгнув, выронил кирпич.
– Предубеждения заменяют дуракам разум! – прорычал Дюпен и устремился вперед.
Рапира друга вновь сверкнула в воздухе, обезоружив еще одного из самых свирепых громил, исключительно ловко управлявшегося с палкой. Мы с Сисси рванулись следом за Дюпеном, держась в кильватере его атаки, и вскоре толпа, разгоряченная жаждой истребить либо прогнать прочь из города всех иностранцев и иноверцев, осталась позади.
Глава тридцать девятая
Несомненно, в тот вечер драматург, именовавший себя Джорджем Рейнольдсом, пребывал на вершине счастья: премьера его драмы в Театре на Честнат-стрит собрала полный зал, и публика громко восхищалась сим сомнительным творением под названием «Бегство влюбленных». Мне же куда более, чем эта ужасная пьеса, был интересен театр как таковой – ведь здесь еще девочкой, сразу же после смерти ее собственной матери, играла моя мать. Мысли о том, что она украшала собой эту сцену и приводила в восторг столь же многочисленную публику, радовали меня несказанно. Конечно, с тех пор, как здесь выступала мать, театр был перестроен, так как старое здание сгорело дотла в тысяча восемьсот двадцатом. Новый театр – огромный, величественный, способный вместить две тысячи поклонников Мельпомены, с подковообразными рядами кресел и тремя ярусами лож – выстроили по проекту Уильяма Стрикленда, но, несмотря ни на что, я чувствовал дух матери, витающий в этих стенах, и ее успех придавал мне мужества, дабы с честью высидеть фарс, вышедший из-под пера Рейнольдса, до победного конца.
– Должно быть, мистер Рейнольдс очень рад, – прошептала Сисси. – Вокруг – ни единого пустого кресла.
– В самом деле, – подтвердил я. – Что весьма удивительно, учитывая…
– Эдди, прошу тебя!
Повинуясь сей настоятельной просьбе, я придержал рвущиеся с губ слова критики и вновь устремил взгляд на миссис Рейнольдс. Та, стоя одна в сиянии газовых рожков, продолжала во всеуслышание тосковать об утраченной любви – если, конечно, я верно уловил суть ее бесконечных стенаний.
– Да, она воистину талантлива, – шепнул я на ухо Сисси. – Запомнить столь длинный и скучный монолог – такое далеко не каждому под силу.
Сисси приложила к губам палец и сурово сдвинула брови. Через некоторое время, показавшееся мне несколькими часами, миссис Рейнольдс, вконец истерзанная разлукой с истинною любовью, поникла головой, огни по сему сигналу начали меркнуть, и сцена окуталась тьмой. Вокруг загрохотало, словно в грозу: публика разразилась оглушительными аплодисментами.
– Выйдем на воздух? Антракт, по всей видимости, будет долгим, а мне как никогда нужно освежиться, – негромко сказал я Сисси.
Жена покачала головой.
– Мне и здесь хорошо: в зале куда теплее, чем снаружи.
Склонившись к ней, я поцеловал ее в щеку и двинулся в фойе, но, стоило мне приблизиться к дверям, меня окликнули:
– Мистер По! Для вас сообщение, мистер По!
Я оглянулся. В проходе, подняв руку над головой, дабы привлечь к себе внимание, стоял молодой человек в опрятном черном костюме.
– Мистер По, прошу, откликнитесь!
– Я здесь, сэр! – отозвался я, помахав ему в ответ.
– Вам сообщение от миссис Рейнольдс, – объявил юноша, маня меня к себе. – Она хотела бы встретиться с вами наверху. Идемте, я покажу дорогу.
С этими словами молодой человек развернулся и повел меня за собой. Поначалу все это ввергло меня в немалое недоумение – что там за спешность, с которой нельзя подождать до конца представления? – но в следующую же минуту я вспомнил толпу поклонников, осаждавших миссис Рейнольдс по окончании пьесы. Вскоре мой юный провожатый остановился и указал мне на лестницу.