– Сюда, сэр. Миссис Рейнольдс ожидает вас в приемной.
– Благодарю вас, – ответил я, однако юноша уже исчез, смешавшись с толпой народу, заполнившей фойе.
Перебирая мысли в поисках сколь-нибудь убедительной похвалы, в коей сия прозорливая леди не заподозрит неискренности, я двинулся наверх по ступеням, укрытым ворсистым ковром, но, стоило мне одолеть половину пути, сверху раздался пронзительный женский крик. Я тут же рванулся вперед, в несколько прыжков миновал оставшиеся ступени и распахнул дверь, что выходила на лестничную площадку. Комната была тускло освещена неверным, колеблющимся пламенем газового рожка, и в его отсветах передо мною предстала монструозная тень, сцепившаяся в схватке с призрачно-бледной женщиной. Еще один сдавленный, жуткий, захлебывающийся крик – и жертва, рванувшись из рук злодея в отчаянной попытке освободиться, с ужасающим грохотом ударилась спиною о стену.
– Назад! – вскричал я, со всех ног устремившись к извергу, однако за порогом меня словно бы перенесло в ночной кошмар: каждое мгновение тянулось без конца, каждый звук был искажен и оглушительно громок. Прежде чем мне удалось достичь цели, этот дьявол что есть сил толкнул леди, и я с ужасом увидел, как она падает в проем распахнутого окна, а окно поглощает ее, точно жадная, ненасытная пасть.
– Нет!
Казалось, мой возглас рвется наружу из самого сердца. Я бросился к даме в надежде поймать ее юбки и предотвратить неизбежное, однако порыв злодея, ринувшегося из комнаты прочь, сбил меня с ног. Жуткий шорох шелков о подоконник, глухой стук зацепившего оконный переплет каблука, и призрачно-бледная леди грациозно канула во мрак – лишь элегантная туфелька, свалившись с ее ноги, тихо, точно напоминание об утраченном, упала на пол, а пальцы мои ухватили лишь пустоту. Оглядевшись по сторонам, я обнаружил, что и злодей, и его жертва исчезли. Охваченный ужасом, я с трудом поднялся на ноги и, нетвердо ступая, устремился к окну. При мысли о зрелище, ждущем меня там, снаружи, к горлу подступила тошнота, однако безумная надежда – быть может, леди сумела ухватиться за какой-нибудь выступ в стене и держится за него изо всех сил, так что ее еще не поздно спасти? – помогла совладать с собой. Увы, стоило мне выглянуть за окно, как все надежды пошли прахом. Распростертое тело Ровены Рейнольдс белело далеко внизу, на уличной мостовой, изломанное, разбитое, точно фарфоровая кукла. Пораженный кровавой картиной, я отшатнулся от окна и увидел того самого юношу, что провожал меня сюда, застывшего в дверях с разинутым ртом.
– Приведите доктора! – крикнул я, отстранив его с пути.
Скатившись по лестнице вниз, я протолкался сквозь гущу охваченных паникой театралов и выбежал наружу – туда, где, окруженное плотным кольцом людей, лежало тело актрисы. Некто присел рядом с нею на корточки в поисках признаков жизни, но лужа крови, нимбом растекшаяся вкруг головы миссис Рейнольдс, как нельзя лучше свидетельствовала: нет, к жизни ее не вернуть. Спустя пару минут на место происшествия, ведомый кем-то из публики, прибыл ночной стражник. Человеком он был совсем молодым и в должности, по-видимому, новичком, однако держался весьма и весьма заносчиво, а судя по походке, в борьбе с ночною прохладой подкрепился бутылочкой горячительного.
– Где она? – важно спросил он, однако, увидев миссис Рейнольдс, покачнулся и зажал губы ладонью. – Мертва? – спросил он, выказывая полное отсутствие опыта в подобных материях.
– Боюсь, что да, – отвечал человек, сидевший на корточках рядом с телом. – Я – доктор Грин, – добавил он. – Я видел, как все произошло, но спасти ее был не в силах.
– Сама выпрыгнула? – спросил стражник.
– Сдается мне, это маловероятно: из окна она падала спиной вперед, – ответил доктор.
И тут мое сердце замерло в груди: где Сисси? Я же оставил ее в театре, одну! Расталкивая толпу зевак, бросился я к дверям, но в тот же миг услышал окликнувший меня знакомый голос. Едва увидев застывшее от ужаса лицо жены, я понял, что та уже видела тело миссис Рейнольдс на мостовой. Я поспешил к ней, и жена крепко обняла меня.
– Ты видел, как это случилось? – прошептала она.
– Да, любовь моя. Какой-то человек толкнул ее за окно. Я пытался спасти ее, но не сумел, – ответил я, нежно гладя жену по щеке. – Прости, что бросил тебя одну. К счастью, с тобой все в порядке.
– Вот! Вот он! – звонко крикнули неподалеку.
Подняв взгляд я увидел того самого молодого человека, что пригласил меня встретиться с миссис Рейнольдс, в компании ночного стражника и разом похолодел. Все это никак не могло оказаться простым совпадением…
– Вот человек, который ее толкнул! – объявил юноша, ткнув в мою сторону пальцем.
Стражник твердым шагом устремился ко мне. С десяток человек из публики последовали за ним.
– У нас есть свидетели, которые говорят, что это вы толкнули миссис Рейнольдс… навстречу гибели, – сказал он, самым угрожающим образом нависнув надо мной и обдав меня густым ароматом виски.
– Нет! Я пытался спасти ее. Когда я вошел в комнату, она боролась с кем-то другим. Он толкнул ее, и она выпала из окна. Все произошло так быстро, что я ничего не успел поделать.
– И как же этот человек выглядел? – спросил стражник.
– Я… в комнате было темно. Не могу сказать точно. Очень высок и невероятно силен, лицо скрыто полями шляпы и воротником пальто. Он оттолкнул меня, сбил с ног и выбежал из комнаты.
Чистой правдой все это не было: с полной уверенностью вспомнить, споткнулся ли сам, спеша спасти леди, или упал от толчка злодея, я не мог.
Юный ночной стражник взглянул на меня с сомнением, однако толпа мне не поверила.
– Он лжет!
– За решетку его!
– Но это сделал не я, а совсем другой человек! Вы же должны были видеть его, – сказал я своему обвинителю.
– Я не видел никого, кроме вас, – ответил молодой человек.
В голосе ночного стражника зазвенела сталь.
– Как вас зовут?
– Эдгар По. И, слово чести, я пытался спасти миссис Рейнольдс.
– Несомненно, мой муж так и поступил, – твердо сказала жена, но прежде, чем ей удалось прибавить что-либо еще, ее перебили.
– У нее что-то во рту, – громко объявил доктор. – Извлечь?
Стражник заколебался, но толпа была настроена куда решительнее, и служитель закона почел за лучшее поддержать ее требования.
– Да, – согласился он.
Доктор запустил пальцы в рот погибшей и, точно фокусник, демонстрирующий публике некий зловещий трюк, извлек наружу лоскут ткани. Вспомнив противоборство, коему стал свидетелем, я задался вопросом, уж не пытался ли негодяй лишить миссис Рейнольдс сил при помощи носового платка, смоченного эфиром. Безусловно, это вполне объясняло ужасное молчание, в коем она рухнула вниз, в объятия смерти.
– В платок что-то завернуто, – сказал доктор, извлекая из складок ткани бумагу, сложенную квадратиком. – Развернуть?
– Да. И прочтите нам, что там написано.
Стражник жестом велел поднести поближе фонарь, и доктор поднес записку к свету.
– «О, сломан кубок золотой! душа ушла навек!» – прочел доктор вслух.
Следуя за ним, я безмолвно подхватил следующую строку: «Скорби о той, чей дух святой – среди Стигийских рек»[56].
– Это же твои стихи, Эдди! Откуда у нее во рту твое стихотворение? – прошептала Сисси.
– Не знаю, дорогая, – негромко ответил я.
– Сдается мне, это угроза, – мрачно сказал кто-то за нашими спинами.
Обернувшись назад, я оказался лицом к лицу со своим давним врагом. Невзирая на следы слез на щеках, его карие глаза были полны жгучей ярости.
– Арестуйте этого человека! Наверняка он и убил мою жену.
– Нет! Это же просто абсурд! – запротестовал я. – Я всеми силами старался спасти ее!
– Его видели у окна, из которого она упала, – продолжал Рейнольдс. – А в той записке – первые строки написанного им стихотворения. Стихотворения о смерти прекрасной женщины. Ясное дело: он решил воплотить свои фантазии в жизнь.
– Вы же сами знаете: это неправда!
Но Джордж Уильямс, ныне принявший имя Джорджа Рейнольдса, драматурга, смотрел мне прямо в глаза, и взгляд его был исполнен ненависти.
– Он и виновен, – объявил он. – Больше некому.
В следующий миг мой давний враг рухнул на колени, припал к телу жены и зарыдал, что вызвало в толпе сочувственный ропот.
– Идемте со мной. Вы под арестом, – сказал стражник, грубо схватив меня за плечо.
– Но я не сделал ничего дурного!
– Прекратить пререкания! – рявкнул служитель закона. – Ведите себя смирно, иначе для вас все это добром не кончится. Если вы говорите правду, бояться вам нечего. А если сказки сочиняете – что ж, поступим с вами по всей строгости закона.
С этими словами он, крепко стиснув мое плечо, повел меня прочь от театра и от толпы. Жена, настаивая на моей невиновности, устремилась за нами вдогонку, но, увы, слова ее пропали втуне.
– Расскажи обо всем Дюпену! – крикнул я Сисси.
Толпа загомонила, загудела, точно пчелиный рой, и этот шум совершенно заглушил ответ жены. Сердце мое стиснули неумолимые когти страха.
Глава сороковая
Пятница, 22 марта 1844 г.
Время превратилось в грузное, неповоротливое, мрачное, злонравное создание. Казалось, оно даже не шелохнется, пока я лежу на жестком соломенном тюфяке, терзаемый демоническими голосами, доносящимися из темноты, столь непроглядной, что ее страшится само солнце. Когда же под каменный свод, наконец, заглянул своенравный серый рассвет, я обнаружил, что губы мои словно бы запечатаны воском, а распухший язык заполнил собою весь рот. Рядом, на полу, стояла оловянная кружка, но, попытавшись сделать глоток воды, дабы хоть сколько-нибудь облегчить сухость в першащем горле, я почувствовал под языком некий посторонний предмет. Смочив рот, я сплюнул на пол и увидел, что то было птичье перо, ярко-алое, точно кровь. Стоило мне понять, что перо не могло попасть ко мне в рот само по себе, к горлу вмиг подступила неудержимая тошнота.