– Да, – негромко ответил он. – Простите, если я вас напугал. Я искал la Joya.
В голосе его явственно слышался испанский акцент, а чувства казались вполне искренними.
– Я вовсе не испугалась. Я просто… надеялась, что это некто другой.
Казалось, сердце мисс Лоддиджс вот-вот разорвется на части.
– Судя по реакции профессора Ренелле, вы сопутствовали ему в той, первой экспедиции, и были другом Эндрю Мэтьюза. Кто вы, позвольте спросить, такой?
Учитывая обстоятельства, в коих мы оказались, учтивый вопрос Дюпена прозвучал более чем странно.
Незнакомец смерил Дюпена пристальным взглядом и сказал:
– Мы с Эндрю Мэтьюзом были друзьями. Я был в экспедиции тысяча восемьсот сорок первого года проводником и переводчиком – мой народ происходит из Чачапоясских гор. А этот, – он постучал носком ботинка о каблук профессора Ренелле, – своим безрассудным поведением подвергал опасности всех и каждого в экспедиции. Двое моих людей погибли, а он хотел оставить их тела там, где оба сорвались со скалы. – Казалось, эти слова обжигают незнакомцу язык. – Эндрю был нанят отцом этой леди для ловли птиц и потому шел куда захочет, что злило этого сильнее и сильнее. Он угрожал Эндрю, требовал ничего от него не скрывать.
– И потому Эндрю Мэтьюз внес в дневник лишь намеки? – спросил Дюпен.
Незнакомец пожал плечами.
– Возможно. Он просил меня позаботиться о том, чтобы дневник получил его сын – на случай, если его постигнет та же участь, что и моих друзей. И я согласился: Эндрю был человеком чести. Когда он обнаружил la Joya, я рассказал ему легенду об этой птице и объяснил, отчего мы почитаем ее священной, и тогда он позволил ей остаться на воле.
– Чепуха, – буркнул Ренелле. – Эта колибри – редкий экземпляр, и место ей в руках ученых исследователей, а не в клетке и не в брюхе у дикарей.
Судя по выражению лица, в эту минуту чачапоясцу более всего на свете хотелось прикончить Ренелле.
– Это вы птичьим криком предупредили нас о взломщике в доме, – сказал Дюпен. – И голубя в кухню впустили тоже вы.
– Да.
– Затем, чтоб мы сумели отыскать Ренелле, и вам было бы легче забрать у него птицу?
Но незнакомец не стал ни подтверждать, ни опровергать Дюпенова предположения. Вместо этого он повернулся к мисс Лоддиджс, что до сих пор дивилась на него, не отводя глаз.
– La Joya воплощает собою дух Облачного народа. И потому должна вернуться домой.
– Вы знали Иеремию? – негромко спросила мисс Лоддиджс. – Вы были с ним в экспедиции?
Незнакомец отрицательно покачал головой.
– В то время я работал на островах Чинча и не сумел ни защитить la Joya, ни рассказать сыну Эндрю о его ошибке. Уверен, он, как и его отец, понял бы, что без la Joya нашему народу не обрести былого величия.
– Полный абсурд! Облачному народу конец. Испанцы и инки позаботились об этом сотни лет назад! – прорычал Ренелле у наших ног. – Неужели вы вправду позволите этому язычнику забрать и унести с собой одну из редчайших и неуловимейших птиц во всем мироздании?
Лицо Дюпена исказила презрительная усмешка.
– Ну, это уж не нам решать.
– Решение должна принять мисс Лоддиджс, – согласился я. – Ведь это ее друг поймал эту птицу для ее отца и погиб, пытаясь перевезти крылатое создание в новый дом.
Склонившись к прутьям клетки, мисс Лоддиджс взглянула на крохотную птичку, спокойно сидевшую на тоненькой жердочке.
– Какая красота! – прошептала она. – Какое неописуемое великолепие…
Полюбовавшись колибри, мисс Лоддиджс собралась с духом и звучно, уверенно объявила:
– Мне хотелось бы забрать отсюда все дагерротипические изображения лоддигезии, что профессор Ренелле оставил себе.
– Нет! – вскричал Ренелле. – Разумеется, нет!
– Полагаю, я имею на это право, – холодно возразила мисс Лоддиджс. – Вы – всего лишь вор и хладнокровный убийца. Что же до остального, дневник Иеремии должен быть возвращен мне, а la Joya вернется в Чачапояс. И это будет только справедливо.
Чачапоясец серьезно, торжественно кивнул.
Мисс Лоддиджс вновь повернулась к клетке с колибри. Взгляд ее исполнился невыразимой тоски.
– Вы ведь сумеете отвезти ее назад целой и невредимой? – негромко спросила она.
– Думаю, да, – отвечал незнакомец. – Судьба la Joya – вернуться домой.
Мисс Лоддиджс кивнула и обернула клетку плотным покрывалом.
– Вы не согласитесь представиться? – спросила она чачапоясца, вручая клетку ему.
– Мое имя – Колибри, – отвечал он, принимая клетку.
– Колибри. Прекрасно, – с едва уловимой улыбкой сказала мисс Лоддиджс. – Ну, а меня зовут Хелен.
– Хелен, – повторил чачапоясец и повернулся, собираясь уйти.
– Полагаю, вы знаете, где находится имение Бартрамов! – поспешно крикнула мисс Лоддиджс ему вслед.
Чачапоясец остановился и обернулся к ней, но не проронил ни слова.
– Однажды ночью мне показалось, будто я видела там Иеремию, но, полагаю, это были вы.
Казалось, мисс Лоддиджс вот-вот ударится в слезы, однако она сдержалась и, указав дрожащей рукою на клетку под покрывалом, продолжила:
– Меня волнует судьба лоддигезии. Она такая хрупкая и нежная, а путь до Перу очень и очень далек. Загляните в имение Бартрамов завтра. Я не могу вынести и мысли о ее гибели.
Выражение лица чачапоясца яснее всяких слов говорило о том, что намерениям мисс Лоддиджс он не доверяет, и юная леди немедленно это заметила.
– Даю слово: мы поможем вам вернуть лоддигезию – Сокровище, или, как вы говорите, la Joya – на родину, – заверила она. – Если вы нанесете визит Бартрамам завтра после полудня, я оплачу вам проезд до Перу.
Колибри молчал. Голос мисс Лоддиджс исполнился неподдельного отчаяния:
– Мой друг встретил смерть, пытаясь доставить эту птицу к нам в питомник, в Парадайз-филдс, чтобы она жила там, в наших оранжереях. Теперь я понимаю: это была ошибка, однако смерти он не заслужил. Миссис Карр – моя добрая подруга, и уверяю: они с мужем будут рады помочь вам, – не сводя взгляда с Колибри, сказала мисс Лоддиджс.
Чачапоясец долго смотрел в ее глаза – так долго, словно стремился проникнуть мыслью в самую глубь ее души.
– Возможно, – наконец ответил он и скрылся во мраке, словно фантом из экзотического сновидения, унося призрачную колибри с собой.
Глава сорок третья
Отсветы пламени свечей приплясывали на стенах, превращая наши тени в фантастических, гротескных чудовищ. Мисс Лоддиджс шла по коридору впереди, невзирая на все мои старания нагнать ее. Дюпена мы оставили караулить Ренелле, связанного и запертого в кабинете, а ключи и пистолет сего дьявола прихватили с собой, дабы разоружить его домоправительницу и сторожа. Оружие я держал неуклюже и, отнюдь не уверенный, что прицел мой, буде придется стрелять, окажется точен, всею душою желал, чтоб дело обошлось без стрельбы.
Когда мы достигли двери в спальню домоправительницы, тревоги мои несколько унялись: изнутри доносился раскатистый храп. И если моя теща порой тревожила наш сон клокотанием в горле, то храп домоправительницы звучал до чрезвычайности громко, не оставляя сомнений: спящая глубоко погружена в ночные грезы. Прежде чем я успел помешать, мисс Лоддиджс решительно распахнула дверь, и – вот она, домоправительница Ренелле, лежит под пледом, надежно заглушая заливистым храпом все прочие звуки вокруг. Услышать устроенной нами возни она не могла бы ни за что на свете. Мисс Лоддиджс принялась трясти спящую леди, пока та не пробудилась от сна. Издав исполненный неподдельного ужаса вопль, домоправительница Ренелле поспешно натянула на нос плед, так что в щель меж ним и краем ее необъятного ночного чепца остались видны лишь глаза.
– А ну-ка потише, мисс Томассен. Шуметь бессмысленно, – жестко распорядилась мисс Лоддиджс. – Профессор Ренелле взят нами под арест, и скоро здесь будет ночная стража. Вы останетесь у себя, под замком, пока они вас не допросят.
Услышав это, мисс Томассен разразилась громогласными рыданиями.
– Но я не виновата! – захлюпала она, хватая воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба. – Я не сделала ничего дурного!
– Сделали, и еще как. Вы – пособница преступлений, совершенных Ренелле, – сказал я.
– Нет! Это все Джиммерсон! Это он помогал схватить леди!
– А вы и пальцем не шевельнули, чтоб воспрепятствовать явному преступлению! – резко возразил я. – Вашим долгом было сообщить обо всем в полицию, и, если вы не преуспеете в этом сегодня же, дела ваши обернутся действительно скверно.
Учитывая, что мне неоткуда было знать, сколь велико влияние профессора Ренелле на местных служителей закона, угроза моя вполне могла оказаться пустой, но с ее помощью я надеялся отвратить домоправительницу Ренелле от подтверждения любых измышленных им ложных показаний. Тут мисс Лоддиджс ахнула, прервав мои размышления, и я увидел, что она смотрит на пару крохотного размера башмачков, стоявших на комоде, словно церковная святыня на алтаре.
– Мои башмаки!
Схватив их, мисс Лоддиджс немедля уселась в кресло-качалку и начала обуваться.
Рыдания мисс Томассен зазвучали громче прежнего, но отчего – из-за утраты ли башмачков, или из страха перед тюрьмой – сие было не очевидно. Великанша сжалась в комок, точно дитя, и только всхлипывала:
– Я не виновата… Я ничего дурного не сделала… Я не виновата!
– Это вам еще придется доказать, – сказала мисс Лоддиджс, прибавляя к моей угрозе свою.
– Ну, а теперь – где Джиммерсон? – спросил я. – Он в доме?
– Нет, у себя, в сторожке. То есть должен быть у себя. Он еще раньше меня спать отправился, – проскулила мисс Томассен.
– Большое спасибо, – ледяным тоном сказала мисс Лоддиджс и решительно направилась к двери.
– Помните: скажете правду, и для вас все обойдется гораздо легче, – посоветовал я, вынимая из замочной скважины с внутренней стороны двери ключ.
Захлопнув за собой дверь, я поспешно запер домоправительницу Ренелле на замок и побежал вдогонку за непреклонной юной таксидермисткой, справедливо опасаясь, как бы мисс Лоддиджс не пришло на ум выступить против Джиммерсона в одиночку. Догнал я ее уже у парадных дверей.