Благодаря его стараниям монахи после многих отсрочек все же согласились переправить меня в Опорто[4]. Ехать надо было по горам в открытой повозке под палящим солнцем жаркого лета. Монахи пытались отговорить меня от этой затеи ради моего же блага, потому что человек в столь плачевном состоянии мог и не перенести тяжелого путешествия, но я готов был на все, лишь бы вырваться из заточения. Даже смерть казалась мне предпочтительней, чем оставаться узником португальского монастыря. Кроме того, я нуждался в лечении и надеялся на врачей из Шотландии или Франции, коих можно было найти в городе. Я настаивал на отъезде с таким упрямством и так яростно, что они наконец пошли мне навстречу.
От монастыря до Опорто не больше девяноста миль пути, но мы ехали целую неделю. Места по дороге были пустынные и глухие. Тряска усиливала и без того жестокие боли, на каждой остановке сопровождавшие меня люди говорили, что до следующей я не дотяну. Их отрядили в эту поездку без учета особенностей характеров. Дикие и бесчеловечные, они жестокостью обращения со мной стремились ускорить мою смерть. И сознательно растянули на неделю путешествие, которое можно было осуществить за четыре дня. И, конечно, пренебрегли полученными в монастыре указаниями по поводу моего содержания и питания. От них, равно как и от крестьян, считавших меня еретиком, я претерпел множество издевательств и оскорблений. До сих пор удивляюсь, как, будучи не самым сильным человеком, к тому же изнуренным недугом, я сумел все это вынести. Несмотря на тяготы пути, страдания и боль, мне все-таки удалось добраться до Опорто.
Вопреки инструкциям Каледро, мои провожатые привезли меня не в монастырскую больницу, а в общественную, где сбросили с повозки прямо на землю перед воротами, после чего с проклятиями удалились, предоставив мне самому о себе позаботиться. Там я и провел всю ночь. Когда наутро меня обнаружили и внесли внутрь, то не сразу смогли разобрать, жив я или мертв.
Придя в сознание, я попытался втолковать персоналу больницы, чтобы ко мне привели кого-нибудь из английских торговцев. В моем состоянии сделать это было довольно трудно. Я так ослабел, что не мог отчетливо произносить слова, вдобавок говорил с сильным акцентом, и меня никто не понимал. И потом, вероятность моей скорой кончины, не способствовавшая внимательному ко мне отношению, сделала окружавших меня людей равнодушными к желаниям и просьбам умирающего.
Я не буду подробно описывать свои злоключения, скажу лишь, что на меня обратил внимание один француз, из любопытства заглянувший в больницу. Он позвал ко мне английского торговца, а тот привел человека, некогда жившего в Америке, который, как оказалось, слышал обо мне от наших общих знакомых. Благодаря их вмешательству меня перевезли из больницы в частный дом. Ухаживать за мной поручили корабельному врачу, шотландцу, и за семь месяцев мое здоровье полностью восстановилось.
Из Опорто я на американском корабле добрался до Нью-Йорка. Лишившись всей своей собственности, я уповал на чек, оставленный на хранение Уолдгрейву, с которым должен был немедленно связаться, чтобы, получив деньги, оплатить долг по контракту и иметь средства на пропитание. Однако в Филадельфии, куда я срочно прибыл, мне сообщили, что мой друг умер. Это случилось спустя значительное время после отправки чека, так что я оплакивал только потерю друга. Что касается денег, то у меня не было ни малейших сомнений в их целости и сохранности, ибо я полагал, что либо в завещании, либо в каких-то других бумагах есть распоряжения на этот счет с указанием моего имени.
Я разыскал многих наших общих знакомых, но они понятия не имели о завещании Уолдгрейва и смогли поведать мне лишь странную историю его гибели, а еще сообщили адрес, по которому он тогда проживал. Я нашел нужный дом и выяснил, что он жил там довольно обособленно, вдвоем с сестрой. Когда соседи рассказывали мне о нем, я понял, что они совершенно его не знают. В их поведении и манере говорить не было даже намека на добрососедские отношения, а в елейности тона явственно слышался оттенок предубеждения и зависти. По их словам, сестра Уолдгрейва уехала, а куда и надолго ли, не соизволила сообщить, да им до этого и дела не было. Она, мол, слишком высокомерна для своего положения и, хоть внешне недурна, умом не блещет, любит, когда перед ней преклоняются. Меня не очень интересовало мнение этих людей о сестре Уолдгрейва, но они обмолвились, что у нее были причины покинуть город и скрывать место своего пребывания. Некоторые вещи трудно утаить, говорили они, единственный способ – исчезнуть с глаз долой.
С сестрой Уолдгрейва я никогда не встречался, хотя, конечно, знал о ее существовании. И если бы не откровенная грубость и озлобленность соседей моего покойного друга, я вообще пропустил бы мимо ушей их нелицеприятные замечания о ней. Ее человеческие качества меня мало заботили, но мне необходимо было выяснить, куда она уехала, поскольку кто, как не его сестра, может быть в курсе последних распоряжений Уолдгрейва. Однако соседи выказали полное невежество по этому вопросу и даже не смогли или не захотели назвать хоть кого-нибудь, кто был бы осведомлен лучше, чем они. Лишь под конец разговора у меня снова забрезжила надежда, когда они вспомнили, что после смерти Уолдгрейва его сестру часто навещал некий человек по имени Хантли, который живет где-то в сельской местности недалеко от Делавэра. По их словам, она была с ним на короткой ноге, и он сопровождал ее при отъезде. Если кому-то известно, что с ней сталось, то только ему.
Имя Хантли было мне знакомо. Я родился и провел детские годы неподалеку отсюда, в Четаско, и о вашей семье имел представление; к тому же Уолдгрейв отзывался о вас как о человеке, который в зрелом возрасте принесет пользу отечеству. В надежде, что вы сможете сообщить мне нужные сведения, я решил заехать к вам по дороге к отцу, в Четаско. Не зная, где я и что со мной, он наверняка пребывает в отчаянии, так что я хочу поскорее успокоить его и от вас сразу отправлюсь к нему, совместив, таким образом, два дела.
Перед тем как покинуть город, я собирался заглянуть в торговую контору, где в лучшие времена открыл свой счет. Если счет был представлен и оплачен, то, несомненно, об этом сохранились какие-то записи, которые помогли бы мне выяснить дальнейшую судьбу моих денег. Но и здесь меня постигла неудача: торговец разорился и сбежал в неизвестном направлении от гнева кредиторов, не оставив никаких документов, свидетельствующих об этой и о других его сделках. Поскольку сей проходимец был родом из Голландии, полагаю, туда он и вернулся.
Глава XV
– Я ехал к вам, не очень рассчитывая на удачу. Перенесенные напасти подорвали мою веру в безоблачное будущее, и внутренне я был готов услышать от вас примерно то, что услышал. Не зная тайных мотивов Уолдгрейва и его сестры, я не вправе судить об их честности. Вам остается лишь поверить мне на слово. Все вещественные доказательства, поручительства и бумаги, которые подтвердили бы мою правдивость или которые я мог бы представить в суде, похоронены в океане. Я выслал счет перед самым отплытием из Мадейры и проинформировал Уолдгрейва в сопроводительных письмах о своем скором возвращении домой. Предположим, что он не получил этих писем. Между тем суда, с которыми я их передал, прибыли своевременно. Если письма не попали к адресату, значит, хранятся на почте. А там их нет.
Вы сказали, что в бумагах Уолдгрейва не было никаких свидетельств его финансовых обязательств передо мной. Но ведь мы состояли в переписке и до этой сделки. Неужели вы не нашли ни одного письма с моей подписью? Ответьте честно: насколько внимательно вы все изучили? Может, часть корреспонденции где-то затерялась?
– Полагаю, я лучше, чем кто-либо другой, информирован в этом вопросе, так что готов сообщить вам все, что знаю, – откликнулся я. – Уолдгрейв не отличался общительностью. Однако мне он писал часто, подробно и, по-моему, весьма откровенно. Все его книги и бумаги хранились в одном сундуке. Когда он умер, ключи от сундука были при нем. Я хотел передать их его сестре, но она попросила, чтобы я сам открыл сундук и просмотрел содержимое, что я и сделал с надлежащей тщательностью. Сейчас архив Уолдгрейва у меня. Бумаг, о которых вы говорите, там нет. Отсутствуют и письма с вашей подписью. И я, и Мэри Уолд-грейв можем заверить вас, что мы не из тех, кто замалчивает правду и не соблюдает законы. Когда Мэри удостоверится в правомочности ваших притязаний, она, непременно, передаст деньги вам. И как только у меня не останется сомнений в том, что ваш рассказ соответствует действительности, я употреблю все свое влияние (а оно, поверьте, весьма велико), чтобы убедить Мэри как можно быстрее восстановить справедливость. Но теперь позвольте и мне задать вам ряд вопросов. Кто этот голландец, который обеспечивал покрытие вашего счета, какого числа были подписаны документы, скрепляющие сделку, и когда, предположительно, Уолдгрейв должен был получить оригинал и дубликаты счета?
– Точной даты я не помню. Все бумаги были составлены за неделю до того, как я отплыл в Испанию, а это произошло десятого августа тысяча семьсот восемьдесят четвертого года. Письма с оригиналом и дубликатами счета я отправил тремя кораблями: один шел курсом на Чарльстон, два других – на Нью-Йорк. Корабли прибывали в порты назначения с двухдневными интервалами в середине ноября того же года. Имя голландца, обеспечивавшего платеж, Монтейт.
Обдумав его слова, я после небольшой паузы сказал:
– Обещаю сообщать вам все, что мне удастся выяснить по поводу этой сделки и вашего в ней участия. Как я уже говорил, в бумагах покойного о вас нет никаких упоминаний. Но повторяю, о том, что он располагал такими деньгами, мы не знали до самой его смерти. И не могли понять, каким образом он стал обладателем столь внушительного состояния. Жалованье преподавателя не обеспечивало даже самых насущных его потребностей, а других доходов он не имел. Найденная среди его бумаг банковская расписка датирована декабрем тысяча семьсот восемьдесят четв