– Вы не заметили, никто из клиентов не уделял ей особенного внимания вчера вечером? – спросила Трейси.
– По-моему, она работала в какой-то кабинке, но, как всегда, ничего особенного.
– Высокого молодого человека в костюме не видели? Пышная светлая шевелюра, – спросила она, пользуясь описанием, которое дал Фацу мистер Джун.
Котар пожал плечами:
– Не знаю. Может, танцовщицы видели. Чаевыми она делилась, я знаю.
– В смысле?
– Танцовщицы отдают процент с чаевых, которые они зарабатывают приватными танцами в кабинах и на коленях у клиентов, в пользу заведения.
– Вы разве им не платите? – спросила Трейси.
– Нет, они зарабатывают чаевыми. В конце смены часть отдают в кассу, а остальное себе.
Трейси вспомнила про акробатку на сцене.
– А когда они работают на сцене? За это им не платят?
– Это называется маркетинг. Долларовые купюры в трусы – вот это чаевые.
– Значит, вы ведете записи, сколько каждая танцовщица в конце вечера оставляет чаевых? – уточнил Кинс.
– Приходится. Иначе налоговое управление нас прикроет.
– Нам понадобятся имена всех, кто работал здесь вчера вечером – танцовщиц, барменов, девушек, которые разносят коктейли, охранников и так далее, – сказал Кинс.
– Я уже говорил, мне надо доложить обо всем Дэррелу. Он с ума сойдет от злости.
– Да? А что так? – удивилась Трейси.
Вид у Котара стал смущенный.
– Говорит, что это плохо для бизнеса. Отпугнет часть девушек.
«А остальные так и будут ходить с незнакомыми мужчинами в мотель, ничуточки не напуганные», – подумала Трейси. Даже когда в Сиэтле орудовал Риджуэй, проституток это не останавливало. Девушка ведь должна зарабатывать на жизнь, даже если заработок будет стоить ей самой жизни.
– У Велвет были здесь подруги?
Новое движение плечами.
– Я могу узнать, соберу девушек, с которыми она танцевала вчера. Но лучше вечером, попозже. А можно спросить, что с ней случилось? Я читал в газетах, что Ангел задушили.
– Велвет работала здесь или подрабатывала, Набиль? – спросила Трейси.
– Откуда мне знать?
– Хватит, Набиль, – сказала Трейси. – Сейчас не время покрывать ее или клуб.
Он поднял ладони.
– Но это правда. Не мое дело. Девушки, может, знают. Спросите у них.
– А что Дэррел Нэш, он был в клубе вчера вечером?
– Заходил.
– Зачем?
– Так, посмотрел, замки проверил, спросил, как дела.
– И часто он так заходит?
– Это его клуб.
– Он часто заходит?
– Довольно часто. Но не каждый вечер.
– А когда он пришел вчера?
– Как обычно, к концу.
– Надолго?
– Вчера? Нет, ненадолго. – Котар снова поднял ладони. – Наверное, мне не стоит этого говорить. Я не знаю. Я просто закрыл тут все и пошел домой. Я правда не обратил внимания.
– А вы не видели, говорил он с кем-нибудь из танцовщиц?
– Дэррел? – Котар отвел глаза, как будто раздумывая. Трейси подумала, что он сейчас запрется. Но он сказал: – Нет. Я такого не видел.
Трейси бросила взгляд на Кинса. Тот тоже заметил. Она протянула Котару визитку.
– Вечером мы вернемся поговорить с девушками, которые работали вчера с Вероникой.
Глава 18
Бюро судмедэкспертизы округа Кинг перевели из старого полутемного бункера в медицинский центр Харборвью, современное высотное здание с широкими коридорами и просторными кабинетами, полными света, который лился внутрь через тонированные окна фасада. Трейси и Кинс нашли Стюарта Фанка в лаборатории, где он внимательно изучал что-то под микроскопом. Фанк сам позвонил им, едва они вышли из «Пинк Паласа» и поехали к Центру юстиции. Он только что получил предварительный отчет токсиколога по Анжеле Шрайбер, и родственники Вероники Уотсон должны были прийти на опознание тела.
Многие работники системы правосудия города Сиэтла считали Фанка странным типом, но Трейси он нравился. Своей неряшливой внешностью он напоминал ей любимого преподавателя химии из колледжа. Над ушами у него вечно торчали пучки седеющих темно-русых волос, голова казалась крупноватой для его узких плеч. Кустистые брови, по которым, как однажды метко выразился Кинс, «газонокосилка плачет», топорщились из-за очков в серебристой оправе. Когда его вызывали для дачи показаний в суд, он неизменно являлся туда в галстуке-бабочке и твидовом пиджаке с заплатками на локтях. Присяжные его обожали.
Фанк сразу заговорил об Анжеле Шрайбер.
– Как и в крови Николь Хансен, в ее крови обнаружен флунитразепам.
– Рогипнол, – сказала Трейси.
То, что убийца пользуется рогипнолом, было специфической деталью, которая могла помочь им при опросе свидетелей.
Фанк продолжил:
– Будучи связанной, жертва удерживает положение лишь до тех пор, пока усталые мускулы не начнет сводить судорогой. Единственный для нее способ облегчить боль в мышцах – это выпрямить ноги. Что приводит к затягиванию петли на шее и уменьшению доступа кислорода. Постепенно жертва теряет сознание.
– Сколько она могла продержаться?
– Трудно сказать, ведь она подвергалась большому стрессу.
– А что за ожоги у нее на ступнях? – спросил Кинс.
– Определенно от сигарет, – ответил Фанк.
– Но на Николь Хансен таких следов не было?
– Нет.
– Значит, что-то изменилось, – сказала Трейси. – А других следов насилия на ней нет: заживших шрамов или синяков? Может, она была из тех, кто любит над собой поиздеваться?
– Больше ничего, – сказал Фанк.
– Сколько нам ждать конечного результата токсикологии?
– Лаборатория обещала заняться им в первую голову, вместе с мазками из вагины и бактериальным посевом. Однако я не думаю, что результат подтвердит факт сексуального насилия. – Фанк медленно выдохнул.
Серийный убийца менял подход к расследованию в целом. Ставки были слишком высоки, необходимость ареста возрастала экспоненциально, а последствия ошибки, в результате которой убийца оставался на свободе, грозили стать фатальными для многих.
Трейси взглянула на часы.
– Хорошо бы нам встретиться с семьей Вероники.
Фанк откатился от стола вместе со стулом.
– Ширли и Лоренс Беркман. Живут за городом, в Дювале.
– Вы с ними уже виделись? – спросила Трейси.
Стюарт покачал головой:
– Нет, говорил с матерью по телефону.
– Как она приняла новость?
– Она была потрясена. С отцом я не разговаривал.
– С отчимом, – сказал Кинс. – Есть причины подозревать, что это из-за него она сбежала из дома.
Фанк вывел их в безукоризненно чистый коридор, в дальнем конце которого была комната ожидания для родственников. Толкнув дверь, они вошли и оказались в уютно обставленном помещении с приглушенным светом, которое как небо от земли отличалось от холодной и обшарпанной зоны ожидания в предыдущем здании. Мужчина и женщина средних лет стояли каждый у своего окна и смотрели на улицу; заслышав звук открывающейся двери и шаги, они повернулись к окнам спиной. Трейси сразу оценила Ширли Беркман как женщину лет пятидесяти пяти, которая пытается сойти за тридцатипятилетнюю. Ее синие джинсы в обтяжку были заправлены в черные до колен сапоги. Белая блузка открывала конопатую грудь. На лице – яркий макияж, на руках – коллекция колец и браслетов. Трейси невольно спросила себя, была ли она уже в таком виде, когда услышала известие о смерти дочери, или накрасилась и надела бижутерию специально для выезда в город.
Лоренс Беркман был обладателем пышной седой шевелюры и аккуратно подстриженной бородки. Черная кожаная куртка с разноцветной аппликацией, синие джинсы с заутюженными стрелками, как на брюках, спускались на ковбойские сапоги. Украшения из серебра тоже были ему по вкусу – как и молоденькая падчерица, если верить Эрлу Кину.
Фанк представился сам, затем представил Трейси и Кинса. Ширли протянула вялую ладонь. Лоренс не отрывал своей руки от ее спины, как будто боялся, что без него жена упадет.
– Это Вероника? – спросил Лоренс у Кинса.
– Мы так думаем, – был ответ.
– Нам нужно, чтобы вы ее опознали, – сказал Фанк.
Ширли повернулась к Кинсу:
– Это вы ее нашли?
– Да, мы, – ответил он.
– Что с ней случилось? – спросил Лоренс. Трейси уловила техасский акцент – легкий намек на гнусавость – и еще что-то вроде скрытого раздражения или даже гнева.
– Об этом мы поговорим позже, – сказал Кинс.
Фанк выдал Беркманам заученный спич на тему, как это тяжело – увидеть близкого человека мертвым, и предупредил, что, возможно, они почувствуют дурноту. Затем он объяснил, что тело Вероники сейчас в прозекторской, под простыней.
– Я подожду, когда вы скажете мне, что готовы. И покажу вам только лицо.
Когда Беркманы покивали в знак того, что все поняли, Фанк повел их в прозекторскую. Трейси и Кинс уважительно держались позади. Ни мягкий свет, ни ухищрения декораторов не могли ничего поделать с жестокой профессиональной реальностью: с холодными раковинами для мытья рук после вскрытия, со стальными столами. Новенький блестящий линолеум отражал свет флуоресцентных ламп так подробно, что впору было перепутать, где тут потолок, а где пол.
Подчиненные Фанка положили тело Вероники на дальнюю от входа каталку. Несмотря на покрывавшую ее простыню, Трейси сразу поняла – Стюарт выпрямил ноги и руки девушки, так что матери не придется видеть дочь кривой и скрюченной. Это ее порадовало.
Ширли Беркман встала у края каталки, крепко обхватив себя руками. Лоренс продолжал обнимать ее за плечи. Фанк встал с другой стороны и положил руку на простыню. Когда Ширли едва заметно кивнула, Стюарт опустил простыню. Рука матери взметнулась к лицу, и тихие слезы пролились из глаз и потекли по щекам, но она не упала и даже не отвернулась. Не закричала, отрицая очевидное. У нее был вид измученный и смирившийся, как будто она давно уже жила, представляя себе нечто подобное.
– Это Вероника, – сказал Лоренс, лоб его был нахмурен, глаза сухи.
Фанк хотел было вернуть простыню на место, но мать протянула к нему руку, и он отступил. Ширли стряхнула с плеча руку Лоренса и наклонилась к дочери.