Ему нравилось думать, что таким актером мог бы стать и он сам: разносторонним, изменчивым, играл бы разные роли; но не дали шанса.
Он подъехал к круглосуточному магазину на заправке и встал сбоку, подальше от ярких фонарей над колонками: понятно, что все камеры слежения тоже там. Дождь продолжал идти. Хорошо хоть уже не ливень, под который он попал, выходя с работы. Он чувствовал, как влага просачивается сквозь носки и туфли, как липнет к спине мокрая рубашка. Это раздражало, но не отменяло ощущения, как будто множество иголочек приятно покалывают его тело, ощущения, которое он испытывал, стоя в кулисах перед началом каждого шоу, ощущения, которое делало его живым.
Он надвинул пониже затасканную бейсболку с надписью «Маринерз» и заспешил от машины к магазину, входя в который опустил подбородок, чтобы не смотреть в электронный глазок. Внутри с потолка лилась джазовая музыка. Он кивнул человеку за прилавком: вежливо, но ненавязчиво, так, чтобы не обращать на себя лишнего внимания – и подошел к холодильнику. Нужно было глотнуть кофеина. День был длинный, а утро обещало быть еще длиннее. Девки успокоились с тех пор, как прошла новость о поимке Ковбоя, но это не значит, что с ними стало легче. Каждая воображает себя примадонной, а на деле паршивые сучки, все до единой.
Он положил на прилавок две банки энергетического напитка, пакет молока и полдюжины яиц. Все самое необходимое. Ничего особенного.
– Поздняя смена? – поинтересовался продавец.
– Наоборот, ранняя, – сказал он. – И пачку «Кэмел». Силвер.
– Обычные или длинные?
– Обычные.
– Так вы на работу?
– К несчастью. – Он положил на прилавок двадцатку. – Вот только заброшу все это домой. А пакет можно?
– Где же вы работаете в такую рань? – поинтересовался продавец, укладывая покупки в пакет.
– В аэропорту, – ответил он. Взглянул на часы. – И мне лучше пошевеливаться, а то как бы не опоздать.
Продавец отдал сдачу.
– Можно еще коробок спичек?
Продавец взял с прилавка два и бросил ему в пакет.
– Спасибо. Какой смысл в сигаретах, если их поджечь нечем, – сказал он. – Хотя, с другой стороны, может быть, лучше и не поджигать. – Он уже взял пакет, как вдруг идеальная двусмысленность пришла ему в голову – такая классная, что он не удержался и испробовал ее в деле. – Пора бы мне уже бросить, – произнес он, – но сегодня желание особенно сильно.
Трейси видела, как Ковбой вышел из магазина с коричневым бумажным пакетом в руках. Вытащил банку, открыл крышку и, запрокинув голову, сделал долгий жадный глоток. Затем метнулся к машине. На этот раз он не ждал. Выехал сразу на шоссе. Трейси казалось, что он нацелился в сторону юга и теперь следит за потоком машин, идущих к северу, выжидая момент, когда можно будет пересечь двойную желтую полосу.
Она не ошиблась.
«Лексус» выехал на поворотную линию, дождался, когда пройдет ближайшая машина, и пристроился за ней. Ковбой явно не собирался домой.
Почувствовав прилив адреналина, она нажала на газ, заранее выбрав себе место в потоке транспорта, и свернула на север. Оказавшись на дороге, она села повыше и сделала глубокий выдох. Самое время сосредоточиться на объекте. Движение, правда, не затрудненное, но машин достаточно много, так что и грузовик затереть могут, и Ковбоя, случись ему вдруг сделать неожиданный поворот, она может потерять.
Поднялся ветер, фонари, подвешенные на проводах над проезжей частью, заплясали и задергались, дождь громче забарабанил в ветровое стекло. Когда Ковбой подъехал к перекрестку, светофор пожелтел. Она ожидала, что он остановится, не станет рисковать налететь на штраф. Но просчиталась – нажал на газ, чтобы проскочить светофор до красного. Трейси тоже нажала на педаль акселератора, но тут же ударила по тормозам, когда машина впереди остановилась.
– Черт! – вырвалось у нее. Глазами она следила за «Лексусом», который продолжал двигаться на север, в надежде, что на следующем перекрестке он остановится. Пока она ждала зеленого, огромный доставочный фургон въехал на перекресток и загородил обзор. Шофер явно ждал, когда все проедут, чтобы сделать левый поворот.
– Ну давай же, – вырвалось у нее. – Поворачивай уже.
Фургон двинулся вперед, как раз когда свет стал желтым. Трейси могла бы ехать, для нее свет сменился с красного на зеленый, но фургон все еще торчал на перекрестке. Она нажала сигнал в тот самый миг, когда он двинулся вперед.
«Лексуса» нигде не было видно.
Кроссуайт продолжала ехать по Авроре, вертя головой и судорожно обшаривая глазами парковки перед мотелями в поисках «Лексуса». Потом вспомнила, что Ковбой любит парковаться на боковых улочках – Крис Вуд ведь говорил, что остановил его тогда в двух кварталах от мотеля.
На следующем перекрестке она свернула направо и поехала вдоль тротуара, замедляя движение на четырехполосных перекрестках, заглядывая в боковые улочки спального района, присматриваясь к припаркованным на них автомобилям. Дождь и наступившая ночь сделали и без того небогатое освещение еще беднее, но и машин было мало. Она сделала глубокий вдох, успокаиваясь, и постаралась собрать разбегающиеся мысли. Что там говорила им Аманда Сантос? Что Ковбой организован. Умен и осторожен. Не хочет, чтобы его поймали. Не хочет, чтобы его видели или даже слышали – видимо, поэтому и водит гибрид. Заботится о безопасности.
Трейси свернула направо, буквально заставляя себя ехать медленно. Значит, он не захочет встать перед жилым домом или под фонарем, на хорошо освещенной улице. Он постарается слиться с окружением. Оставив свою машину там, где она никому не бросится в глаза и не вызовет подозрения, будто он спрятал ее нарочно.
Ей вдруг стало жарко. Струйки пота потекли с висков, поползли по спине. В желудок как будто опустили тяжелый камень.
На следующем перекрестке она посмотрела сначала направо, потом налево, вглядываясь в промоину от дворников. У левой обочины примерно посередине квартала стоял синий седан; она нажала педаль акселератора, подъехала, встала рядом.
Он натянул футболку с капюшоном, надвинул пониже бейсболку и вышел на тихую боковую улицу; спортивная сумка в руках: парень идет на раннюю утреннюю тренировку, даже не совсем неправда. Актерская игра – это искусство подачи. Он прочел с полдюжины книг по методике игры и закончил столько же курсов, и везде учили одному: как с помощью тела убедить свой мозг, что ты и есть тот, кого тебе надо сыграть. Особенно ему нравился метод Станиславского. Ли Страсберг тоже ничего[47]. Когда-то он даже хотел поступить в его актерскую школу в Нью-Йорке. Талант у него для этого был. Денег не было.
Он почувствовал, как начинает действовать энергетический напиток, хотя, может, это было предвкушение представления. Вторая банка лежала в сумке, вместе со спичками и сигаретами.
– Пора бы мне уже бросить, – сказал он сам себе, улыбаясь при одной мысли об этом. – Но сегодня желание особенно сильно. – Эта строчка нравилась ему почти так же сильно, как «У него было время, чтобы убить».
Он уже обещал себе, что Габи – так он называл Габриэль Лизотт – станет для него последней, на время. Еще он говорил себе, что пора, наверное, поменять город, как он сделал после Бет Стинсон, пожить где-нибудь в другом месте. Полиция уже дышала ему в затылок, он это чувствовал. Еще когда сформировали опергруппу, он понял, что копы взялись за дело всерьез. Так было с Банди и с Риджуэем. Это для избранных. А еще он получил от них кличку – Ковбой. Что ж, неплохо. Конечно, Городской Ковбой или Аптечный Ковбой[48] было бы лучше, но и это неплохо.
– Ковбой, – произнес он вслух.
От Стинсон до Хансен прошло целых девять лет, черт, почти десять. Стинсон была у него первой. Те ощущения остались с ним навсегда. Все равно как премьера долгожданного спектакля. Возбуждение такой же силы. Тяга жила в нем все эти годы, но он не решался ей уступить. К тому же он не знал, где найти нужных женщин. Но как-то ему на глаза попалась статья о педофилах, где говорилось, что они всегда собираются там, где дети. Ему стало противно, зато у него появилась идея – почему бы не устроиться работать в стрип-клуб? Где еще искать шлюх, если не там? Где проще всего приучить их к себе, расположить, вызвать доверие? И где удобнее прятаться, как не на самом виду? Так что он пошел в клуб, в такой, где его никто не знал – он назывался «Грязный Эрни и его голое шоу», и хозяйка, – кстати, женщина, дополнительный момент возбуждения для него, – тут же взяла его на работу. Через два месяца он уже был управляющим. Еще бы! Он был пунктуален и вкалывал на совесть. Но времени не терял – приглядывался к танцовщицам, решал, с которой начнет. И тут в клуб поступила Бет Стинсон с подружкой. Подружка недолго продержалась, ушла, но Стинсон оказалась шлюхой от природы – танцевала под прозвищем Сисястая Бет, и не зря. Фигура – потрясная. Компактная, но подержаться было за что. И наивная – только что из школы.
Он не спешил – познакомился с ней, подружился, вызвал к себе доверие. Болтал с ней между ее выходами на сцену и работой в комнате для ВИП-персон. Когда ее подружка ушла из клуба, Стинсон стало не с кем поговорить, кроме него. Скоро она так к нему привыкла, что стала сообщать ему даже самые интимные подробности своей жизни – например, что она была проституткой, в чем он и так почти не сомневался. Прямо как его мамаша. Она сказала, что это только для заработка, чтобы по счетам платить. Но он-то знал, что к чему. Шлюха – она и есть шлюха. Их к этому тянет.
Когда Стинсон сказала, что водит домой мужчин, ему стало так противно, что он едва сдержался, только актерская выучка помогла. Зато ее откровенность помогла ему придумать, как обставить все так, чтобы не попасться. Надо просто дождаться ночи, когда она будет не одна, а с очередным мужиком. Его отпечатки будут тогда по всей комнате, как и отпечатки других клиентов. И его ДНК тоже. С этого начинался его план. Он узнал адрес и съездил на разведку: тихая улица в спальном районе, без фонарей. Соседи, похоже, не любопытные.