Это объясняло, откуда у Нэша взялись деньги на такой дорогой дом со святилищем в честь самого себя, плюс еще сеть стрип-клубов.
– Вы с братьями, случайно, в соревнованиях по набрасыванию лассо на животных не участвуете?
– Бывает.
– И как, получается?
– Да не хуже, чем у других.
– Трехжильная?
– В смысле?
– Веревку какую предпочитаете: трех– или пятижильную?
Нэш опять подбросил мяч.
– Без разницы. Никогда даже внимания не обращал.
– Мы пришлем сегодня кого-нибудь к вам в клуб, – сказал Кинс, – забрать пленки наружного наблюдения и список с фамилиями тех, кто работал вчера вечером.
– Я все же спрошу совета у адвоката, – сказал Нэш. – Это наносит урон моему бизнесу.
Будь у Трейси с собой шокер, она точно не удержалась бы и тряханула засранца. Они с Кинсом уже уходили. Кинс вдруг обернулся и выставил руку. Нэш тут же подал ему крученый мяч.
– Может, вам следовало бы играть квотербеком[9], – сказал Кинс, возвращая бросок.
– Не, – ответил Нэш, – квотербеков все лупят. А я и сам вдарить люблю.
Глава 8
Трейси отодвинулась от компьютера, когда Кинс протянул ей свежую чашку кофе.
– Допрос? – спросил Кинс.
Трейси взглянула на экран.
– Как правильно все-таки: гавнюк или говнюк?
– Думаю, что в нашем случае без разницы. А ты обратила внимание, какой рукой он засветил мне мяч?
– Думаешь, все так просто?
Дэррел Нэш бросил Кинсу мяч левой. Работавший по делу Хансен эксперт сказал, что ее задушили трехжильной полипропиленовой веревкой с плетением Z, или правосторонним, а тот, кто это сделал, был левшой. Полипропилен меньше подлежит растяжению, чем любое натуральное волокно, и лучше скользит, так что узел затягивается туже. К несчастью, такими веревками и пользуются чаще других, а потому их можно купить в любом магазине скобяных, строительных или хозяйственных товаров.
– Веревка на луке седла на той фотографии была пятижильной, – сказала Трейси.
– И что с того?
– А то, что пользоваться такой веревкой может только очень опытный человек. Конечно, может статься, что Нэш умнее, чем кажется, а когда я его расспрашивала об этом, он только разыгрывал дурака, но я и в самом деле не думаю, чтобы он понимал разницу. Не думаю, что он настоящий ковбой.
– Может быть, и нет, – сказал Кинс, – но он все еще во главе нашего гребаного списка.
Глава 9
Большую часть дня Трейси и Кинс провели за изучением обстоятельств жизни Хансен и Шрайбер, пытаясь понять, что между ними могло быть общего, кроме очевидного. Имейл от криминалистов с отчетом о дактилоскопическом анализе комнаты мотеля, где нашли Шрайбер, ничего не прояснил, как они и ожидали. Предстояло отработать больше трех дюжин отпечатков, для чего надо было пригласить эксперта из отдела латентных отпечатков полицейского управления Сиэтла, чтобы тот помог им сопоставить каждую пару с возможными аналогами, накопленными в Системе автоматической идентификации отпечатков округа Кинг. Известная как САИО, система хранила сотни тысяч отпечатков людей, обвиненных и осужденных за те или иные преступления, желающих получить разрешение на оружие, федеральных служащих, военных, а также тех, кто работает с детьми.
Вик Фаццио и Дельмо Кастильяно – самопровозглашенный «итальянский турбодуэт», часть группы А, пятерки детективов из отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями – вошли в офис совершенно измученные. Как «запасная команда» они отвечали за общую картину преступления: опрашивали владельца мотеля, других постояльцев, а также владельцев и посетителей аналогичных заведений напротив.
– По нулям, Профессор. Никто никого не видел. – Двести пятьдесят с лишним фунтов[10] живого веса Фаца, облаченные в любимые затасканные штаны и рубашку для боулинга, почему-то особенно подчеркивали его акцент уроженца Нью-Джерси. Дел был еще крупнее, а его лицо, как он выражался, из тех, что «может полюбить только мать».
Трейси передала Фаццио половину списка, полученного из отдела латентных отпечатков.
– Извини, что так с тобой поступаю.
– У жены сегодня тефтели на ужин, – сказал Вик сокрушенным тоном.
– Ну и радуйся – значит, завтра тебя ждет сэндвич с фрикаделькой, – сказал Дел, беря половину списка.
Два имени из своей половины Трейси и Кинс вычеркнули сразу, еще до выхода из Центра юстиции – это были наркоманы, которые дали дуба месяц тому назад. Быстро вычислили и отбраковали двух других: те не отрицали, что были в той самой комнате мотеля, только не в ту ночь, а раньше, где-то за неделю, а на прошлую ночь могли предоставить алиби.
– Видно, убираются там не часто, – сказал Кинс.
Сидя на пассажирском месте «Форда», который они выбрали из автопарка полиции, Трейси рассматривала фотографию с водительских прав следующего кандидата из списка.
– Уолтер Гипсон, – сказала она. С фото на нее смотрел человек с близко посаженными глазами и большими залысинами с обеих сторон лба – причина, по которой он стригся почти наголо.
– Мужской ответ на проблему потери волос – стрижка под ноль, – сказал Кинс, бросив взгляд на фото с водительского кресла. – Вот только зачем, хотел бы я знать?
– Наверное, чтобы не бороться с неизбежным, – ответила Трейси.
– Да, все равно что посадить себя на диету из шоколадных батончиков, если вдруг заметил намечающееся пузцо.
– Двадцать шесть лет, белый, пол мужской, по образованию учитель.
– И к тому же, – добавил Кинс, имитируя британский акцент, – ревностный поклонник проституток и изысканных мотелей. Судимости есть?
– Никаких. Подавал заявление на покупку полуавтоматического пистолета, – сказала Трейси.
Кинс бросил на нее взгляд.
– Полезная информация.
Кинс въехал на гостевую стоянку жилого комплекса Уиллоубрук в Редмонде, как раз когда Трейси закончила разговор со старшим диспетчером. Она звонила, чтобы сообщить, где они и что собираются делать: поговорить с подозреваемым. Выйдя из машины, она сразу почувствовала, что воздух как бы отяжелел от запаха дождя и мокрой земли: приближался ливень.
– Который? – спросил Кинс, оглядывая полдюжины двухэтажных, обшитых деревом строений, типичных для пригородных комплексов Восточного района восьмидесятых.
– Корпус Е, – ответила Трейси и показала пальцем. – Вон оно.
Детективы вышли из-под навеса для автомобилей, поднялись на второй этаж и остановились на площадке. В каждой квартире работал телевизор. Они подошли к двери с номером 4, и Кинс несильно ударил в нее костяшками пальцев. Дверь отозвалась глухим стуком и дребезжанием ручки.
– На совесть сработано, – съязвил он.
Изнутри квартиры женский голос ответил по-испански. Кинс пожал плечами.
– Я в школе испанский прогуливал.
– Постучи еще, – посоветовала Трейси.
Кинс постучал, ответ был тот же.
– Это она нам кричит или просит кого-то в квартире, чтобы открыли дверь? – спросил он.
– Не знаю. Я учила французский.
– Наверное, часто на нем говоришь.
– Oui[11]. Не чаще, чем ты на своем испанском.
Кинс потянулся к двери в третий раз, когда она вдруг распахнулась. Крепко сбитая латиноамериканка держала на бедре девчушку, завернутую в канареечно-желтое банное полотенце.
– Извините, – сказала Трейси. – У вас, похоже, и без нас хлопот полон рот.
Женщина молча смотрела на нее, как в афишу коза, и Кроссуайт просто протянула ей свой значок.
– Говорите по-английски?
Женщина выпучила глаза.
– Да.
Трейси назвала себя и напарника, потом сказала:
– Мы ищем Уолтера Гипсона. Он здесь живет?
– Его сейчас нет. – У нее был сильный акцент.
Трейси почувствовала, что ей на щеку упала капля дождя.
– Вы его жена?
Женщина сдула с лица прядку волос.
– Да.
– А где он?
– Работает.
Кинс поглядел на часы. Трейси не нужны были часы, чтобы понять – учитель средней школы не может быть на работе в такое время.
– Где работает ваш муж? – спросила она.
– В школе.
– Он всегда работает так поздно?
– Сегодня да, в колледже муниципалитета. – Она поглядела на небо. – Пожалуйста, моя девочка, ей холодно.
– Когда вы ждете его домой? – спросила Трейси.
Взгляд женщины устремился мимо них к стоянке. Какой-то мужчина в бейсболке, с рюкзаком на плече, постоял, глядя на них снизу вверх, потом вдруг повернулся и пошел назад, под навес, к машинам.
Кинс шагнул к перилам.
– Уолтер Гипсон? – крикнул он что было сил.
Мужчина побежал.
Кинс бросился к той лестнице, по которой они поднялись наверх. Трейси – к другой, на противоположном конце площадки, и потеряла Гипсона из виду. Она сбежала по лестнице вниз и пересекла площадку перед домом. Поравнявшись с крытой стоянкой, она остановилась и вытащила «глок». Напарник со своим травмированным бедром только добежал до нее. Вместе они шагнули за угол. Трейси присела, заглядывая под машины. Кинс обошел здание с другой стороны и подергал двери каких-то помещений – вероятно, подсобок для хранения разных вещей, – но на них висели замки.
– Эй, – шепнул он и поднял с асфальта черный рюкзак.
Трейси услышала звук, похожий на то, как если бы кто-то лез через забор из арматурной сетки, и заспешила через стоянку туда. Изгородь отделяла территорию жилого комплекса от соседнего участка, незастроенного, заросшего кустами и деревьями.
– Нам понадобятся собаки, – сказал Кинс. – Я сейчас сообщу, а сам останусь здесь. У забора, на случай, если он вернется.
Трейси нашла в заборе дырку, чтобы поставить ногу, и скоро была уже на той стороне. Освободившись от плетей ежевики, которые вцепились в отвороты ее джинсов, она, топча листву, пошла к конской тропе – следу из примятой травы. След привел ее к группе деревьев – ели, кедры и клены. Их вершины шумели под порывами ветра.