н создали Эребус, вырезали его из камня сами. Так они сильны. Достаточно, чтобы вырезать дыры в горе голыми руками. Конечно, Гермес не хотел помогать мне уйти от них.
Я резко вдыхаю, и Алекто поворачивается ко мне.
— Что такое?
Я лишена дара речи, слова не могут выразить, как невозможно то, что я тут и вижу это. Выразить то, как все запуталось после вчера, когда я была в спальне, нажала «да», когда стриминговый сервис спросил, смотрю ли я еще, потому что ясное дело, что еще мне делать, а теперь я вижу существо, которое до этого было словом в книге, режущее стену, с крыльями за спиной и перьями вместо волос. Словами не описать все чувства, этот ужас-разбудите меня-я хочу домой-прошу, не бейте-я хочу такую силу-я хочу-я хочу…
Я качаю головой.
Через миг Алекто поворачивается к стене и продолжает.
Вскоре она вырезала углубление, оставив ободок из камня. Там она продевает веревку, которую сделала, и завязывает несколько узлов.
Алекто вешает веревку на плечо и хитро улыбается мне. А потом проносится мимо меня, взлетает, веревка тянется за ней. Она останавливается, когда веревка кончается, а потом поворачивается, бьет крыльями и тянет за нее.
Я знаю, что она показывает. Что она сделала для меня.
Алекто летит ко мне и протягивает веревку. Я уверенно беру ее.
— Теперь не переживай. Это твое. Способ передвижения, защита от падения. Должно доставать до земли или примерно доставать. Можешь держаться за нее, или я могу обвязать тебя ею.
Я смотрю на ее подарок.
— Я буду держаться, — говорю я.
Она идёт к краю и садится. Я следую примеру.
Я не такая смелая, чтобы свесить ноги с края, но сажусь, оставаясь в паре футов от края, сгибаю ноги сбоку. Я крепко сжимаю веревку, обвив ею руку, сдавив в кулаке, костяшки белые.
— Я хочу задать вопрос, — говорит Алекто.
Я с опаской киваю.
— Как ты поцеловала его?
Вопрос удивляет меня. Я не думала, что ей есть дело до поцелуя.
Я пожимаю плечами.
— Я не знала, кем он был. Если бы я знала, что он такой гад, я бы не стала.
Алекто хитро улыбается.
— Но поцеловала. И ты не боишься его.
Я краснею.
— Боюсь. Просто… Он меня так разозлил, что я забыла, выходит?
Алекто качает головой.
— Нет. Мы чуем страх. Ты боялась нас, когда мы встретились. Но не его. В тебе нет страха к нему. Из-за поцелуя?
— Возможно, — говорю я. Я все еще думаю, что боюсь его.
— Расскажи, — говорит Алекто.
Я медлю. Теперь я смущена, ведь знаю, что он сожалеет. Это меняет поцелуй, превращает в еще одну ошибку ночи, полной ошибок. Еще одно плохое решение, которое лучше забыть.
— Я дала это тебе, — Алекто кивает на веревку в моей руке. — Сделала для тебя.
Я знаю, что она говорит. Дружба строится на историях — тайна за тайну, признание за признание, и все это сплетает невидимые нити между вами, связывая вас. Больше нитей — сильнее дружба.
Две девушки, сидящие бок о бок в лесу, где они не должны быть, но всегда оказывались.
Я целовала Али Мюррея прошлой ночью.
Да ладно. Я все гадала, станешь ли ты. Как это было?
Странно. Но, вроде, хорошо. Он хочет увидеть меня снова этой ночью.
О. Ты пойдешь?
Да.
Пауза: Вряд ли я поцелую кого-то, пока не покину Остров.
Удивление: Ты хочешь покинуть Остров?
Да. Но только если ты со мной.
Конечно.
И так далее. Плетение гобелена работает, если участвуют двое. Не обязательно одновременно, иногда нужно раскрыться одному, иногда — другому. Но все объединяется в конце.
Я шепчу в темноте Бри, что не думала, что меня полюбят, потому что, если моя мать не могла, если она просто бросила меня, то кто остался бы?
Бри говорит, что хотела брата или сестру, потому что родители любили ее слишком сильно, а ей хотелось свободы, как у меня.
Я в восторге, что папа женился на Мерри, крутой, знающей много о птицах, и ей нравилась я, и она любила его, и он нуждался в этом. Мы нуждались в этом.
Бри радуется, что ее мать была беременна, младший ребенок отвлечет родителей для ее независимости.
Мы, планирующие визит к Оракулу. Невесты Артемиды.
Я сплю с Али впервые, потом во второй и третий раз, но это разочаровывает. Бри признается, что ей нравится Ману, и она сделает шаг, но узнает, что он — гей и любит Ларса.
Я плачу на плече Бри, потому что Али стал далеким и холодным, его глаза не горят, и он не целует меня, не обнимает после секса, настаивая, что у него есть срочные дела.
Бри говорит мне, что я вела себя глупо и требовательно, может, мне лучше было дать ему шанс понять, чего он хотел.
Я думала, она помогала мне. Она помогала себе.
— И? — говорит Алекто. — Расскажи, как ощущается поцелуй с богом.
Я не могу сказать ей, что поцелуй дал мне ощутить надежду впервые за месяцы, словно разбудил Спящую Красавицу. Я не могу объяснить, как больно, что он стыдится этого. Меня. Но я должна рассказать ей что-то, ведь она права. Есть правила. Око за око.
— Хорошо, — говорю я Алекто, глядя на веревку вокруг запястья.
Я описываю, где были его ладони, как его губы прижимались к моим, потому что таким я могу поделиться — это было тем, что видели все на Фесмофории.
Я не раскрываю ей то, что никто не видел и не знает. Что я затерялась в поцелуе на миг. Я не говорю ей, как хотела увидеть его снова. Я не говорю, что надеялась. Я не говорю, что боюсь, что его стыд и сожаления разобьют меня.
Алекто не знает меня достаточно хорошо, чтобы видеть, что я сдерживаюсь. Только Бри заметила бы.
— Ты поцеловала бы его снова? — спрашивает Алекто.
Я качаю головой, словно я выбираю.
Она хлопает меня грубо по руке. Это неожиданно и мило. Это делает меня храброй.
— Ты поможешь мне уйти домой? — спрашиваю я.
— У нас нет такой силы. Мы не можем ходить в мир смертных.
Я беру нарцисс, обвисший и жалкий.
— А это? Или свежий? Это сработало бы?
Алекто качает головой.
— Цветы тут не растут. Тут ничего не растет.
— Другого способа нет? — говорю я, подавляя раздражение. — А Гермес может меня забрать?
Алекто качает головой.
— Он не может вмешиваться. Он поклялся.
— И все? Я застряла в Подземном мире? — я опускаю голову на ладони, тру лицо. Это не может происходить.
— Ты можешь остаться с нами, — мягко говорить Алекто. — Мы этого хотим.
— Я не могу, — я опускаю руки. — Я ценю предложение, но мне тут не место. Папа и мачеха будут переживать, если я не приду домой. Я не хочу пугать их. И у меня есть дела. Сад. Школа, — папа и Мерри уже, наверное, вернулись с перидейпнона. Прочли мою записку. Они будут ждать, что я вот-вот вернусь. — Ты не можешь вернуть меня домой?
Она качает головой.
Придется подавить гордость. Придется попросить Аида вернуть меня. Извиниться, умолять или что его тупое эго потребует.
— Хорошо. Ты можешь отвести меня к Аиду? — говорю я, свинец в моем животе.
Она выглядит задумчиво.
— Я могу пойти к нему. Я могу попросить, от тебя. Он скорее послушает меня — у нас договор.
Точно. Договор. Я киваю.
— Уверена? Я не хочу устраивать ссору. Это не твоя проблема, — это моя проблема. Мой глупый пыл. Как и сказал мой папа.
— Я рада помочь. И все будет хорошо. Поверь мне. Я ненадолго, — она хлопает меня снова и улетает.
Оставляя меня одну, в Эребусе.
Я двигаюсь от края к середине, где безопаснее и тверже, и я не вижу пол.
Так тихо. Я всегда думала об Острове как о тихом месте, но это не так. Там всегда есть звук моря, ветра, птиц, обрывки ТВ из домов, гул тракторов. Тут ничего. Тишина полная.
Я думаю о Бри в этой тишине. Навеки.
Ей не нравится тишина. Она всегда поет, напевает, включает музыку. Ей можно тут петь? Тут есть музыка?
Что я наделала?
Она заслужила это.
Два силуэта влетают через вход. Тисифона и Мегера вернулись, а я стою, пока они опускаются по бокам от меня. Я привыкла к Алекто, но чешуя Тисифоны и змеи Мегеры вызывают новые волны шока во мне; все те маленькие, змеиные головы повернуты ко мне, язычки шевелятся.
— Ты еще тут, — говорит Тисифона, улыбаясь мне и обнажая длинные клыки.
— Но где наша сестра? — Мегера хмурится, озираясь.
Я сглатываю.
— Она пошла к Аиду. Попросить его вернуть меня домой.
— Что случилось? — говорит Мегера, глядя на Тисифону. — Мы думали, он прибыл забрать тебя.
Я сглатываю.
— Мы поссорились, и он оставил меня тут, — говорю я. — Алекто ушла просить за меня.
Они смотрят друг на друга снова и улыбаюсь.
— Тогда подождем и узнаем, что решит Получатель Многих, — говорит Мегера.
Она и Тисифона опускаются на землю по бокам от меня, прижимая крылья за собой, и я тоже сажусь, пытаюсь вести себя так, словно это нормально, все хорошо. Я не знаю, что сказать им; я не могу придумать ничего, что не глупое или бессмысленное. Я не могу спросить, что они делают — я знаю, что они делают, и я не хочу знать, нравится ли им это. У них есть хобби? Свободное время? Надежды? Сны? Любимые?
Мой желудок низко урчит, и я скрещиваю руки поверх него, а Фурии хмурятся.
— Что это было? — спрашивает Мегера, глядя на меня, будто я — бомба, которая может вот-вот взорвется.
— О, ничего. Просто я голодна.
Она встает.
— Мы поищем тебе еду.
— Нет, все хорошо. Спасибо. Я поем, когда буду дома. Алекто, наверное, скоро вернется, да?
Мегера смотрит на меня бездонными черными глазами и кивает, снова опускаясь.
Мы погружаемся в тишину, это их устраивает, и я пытаюсь, но я рада, когда Алекто возвращается с шумом перьев, опускаясь передо мной, ее ладони сцеплены перед ней.
— Прости, — говорит Алекто, опережая меня. — Он не передумает.
Высокий звон в моих ушах.
— Так я застряла тут?
Алекто гладит когтистой ладонью мои волосы.
— Он наказывает тебя, — говорит она.