— Готова, Леди? — спрашивает Лодочник, голос шуршит, как ветер среди влажных листьев.
Да. Нет. Я сжимаю край скамьи, боль пронзает ладони. Я киваю. Я готова.
Лодочник веслом отталкивается от пристани. Впереди врата мертвых раскрываются на тихих петлях, посылая волны, которые бьют по нашей лодке, и я понимаю, слабо вздрагивая, что, кроме Лодочника, я первая в истории, кого увозят из Подземного мира. Это не радует. Я не ощущаю триумфа из-за возвращения. Только тупую боль, похожую на разбитое сердце.
Мы плывем под башнями, я слышу низкий рокот рычания и поворачиваюсь и вижу шесть красных сияющих глаз высоко над нами в тенях, следящими за нами. Я знаю, что это. Это затихает, когда я ловлю его взгляд, и я смотрю, как глаза опускаются, представляю три головы, опущенные на большие лапы. Глаза следят за нами, пока мы не уплываем. Я отрываю взгляд.
Мы минуем врата, и я разглядываю их. Сердце колотится в груди, когда что-то движется в одном из окон башни слева, привлекая мое внимание. Я вижу бледную щеку и лоб, обрамленные тенями, темный глаз. Я не поднимаю ладонь, это не делает и он, но я не отвожу взгляда, пока он не пропадает. Потом я поворачиваюсь вперед, смотрю на горизонт.
Мы плывем по Ахерон между горами, и я думаю об Эребусе, жалею, что мы не плывем мимо, хотя это глупо: Фурии не сидели бы на кусочке земли, не махали бы нам, желая мне безопасного пути. Я представляю, как они пикируют с неба и забирают меня из лодки домой, в наш узел из перьев, чешуи и когтей. Я позволила бы им. Даже после всего. Из-за них я в прямом смысле увидела монстра в себе, и ему нравилась компания. Нам нравилась их компания.
Мы минуем горы, река выбрасывает нас в море, и я смотрю, как вода вокруг лодки из коричневой воды Ахерона становится серой водой Стикс вокруг Подземного мира. А потом вода становится темно-синей. Почти в тот же миг мурашки бегут по моему телу. Не от страха, а от холода.
Дыхание застревает в груди.
Мне холодно, и там краски. Значит…
Мы не прошли туман или барьер, но миновали невидимую линию между миром мертвых и землей живых. Когда я оглядываюсь, Подземного мира нет, только темный океан вокруг, словно его там и не было.
Я обвиваю руками дрожащее тело, смотрю вверх и вижу звезды.
Я отклоняю голову, смотрю на безлунное небо. Сотни тысяч белых огоньков усеивают небо, бледная лента Млечного Пути между ними. Пояс Ориона. Большая Медведица. Каллиопа. Персей. Этих я знаю, всегда могу найти, и я делаю это, ищу их, обвожу взглядом, надежные старые звезды на знакомых местах.
Ком появляется в горле, ведь это так красиво, и я не ценила этого раньше. На Острове перестаешь любоваться звездами и Млечным Путем, потому что, если облако нет, их видно каждую ночь, они всегда там, всегда ждут. К красоте можно привыкнуть, перестать смотреть — не из-за неблагодарности, а потому что насмотрелся. То, что всегда там, принимается как должное. Только когда теряешь это, понимаешь, как сильно ты этого хотел.
— Вы в порядке, Леди? — спрашивает Лодочник, его голос легко разносится над водой.
— Да. Думаю, да, — я опускаю голову, чтобы посмотреть на него, и понимаю, что я плачу, но не знаю, почему. Я вытираю слезы ладонью, сжимаю зубы.
Он опускает весла и снимает плащ, протягивает мне.
— Возьмите. На этой стороне холодно для вас.
— Тебе это не нужно? — спрашиваю я.
— Нет, Леди. Прошу, — он протягивает мне плащ.
Я беру его и накидываю на себя. От этого не становится теплее, ведь он не был теплым, но холодный воздух уже не задевает мою кожу. Ком в горле возвращается, я сглатываю его.
— Мы почти там.
Пока он говорит это, яркий свет падает на море, и я поворачиваюсь и вижу маяк отца, высоко на камнях, луч проходит по темной воде, движется дальше.
— Он не увидит нас? — спрашиваю я неуверенно. — Мой отец. Он — один из хранителей маяка.
— Нас видят только те, кто должны.
Я рада лишь на миг, потом понимаю скрытый смысл его слов. В стиле богов было бы позволить мне вернуться, но в обмен на того, кого я любила. В их стиле было бы дать мне спуститься и смотреть, как моего отца или Мерри, или кого-то еще важного, садят на мое место в лодке.
Он читает мои мысли.
— Спокойнее, Леди. Этой ночью я никого не забираю, — голос Лодочника серьезный, но его красные глаза добрые, когда смотрят в мои. Я слабо улыбаюсь ему, он кивает.
Мы огибаем Точку Фетиды, и я вижу серую голову, появившуюся из воды в паре метров оттуда, человеческие черные глаза следят за лодкой. Тюлень. Может, тот, которого видели Бри и Али… Я замираю, понимая, что нее знаю, как долго меня не было.
— Какой месяц? — спрашиваю я у Лодочника. — Какой год?
— Не знаю, Леди. Я не слежу за смертным временем.
Дрожь пробегает от моей шеи по спине. Время в Подземном мире могло идти как в мире фейри: день там был месяцем тут, неделя была годом. Может, я обнаружу на Острове, что все, кого я любила и знала, уже в Подземном мире, и так было десятки лет, и я летала над ними с Фуриями, не зная этого.
Тюлень пропадает тихо под водой, а потом я вижу гавань и старые рыбацкие лодки, которые я знала с детства: «Элизабет», «Кахана» и «Наш Общий Друг», — мы с Бри много раз мучили уставших рыбаков, спрашивая, видели ли они русалок или сирен. Если они еще там, еще работают, судя по ящикам лобстеров, то я отсутствовала не так долго. Это капля надежды.
Лодочник подплывает к пристани рядом с лодкой Коннора, опускает весла и встает, плавно подходит ко мне, протянув руку. Я снова сжимаю его ладонь, и он помогает мне выбраться из лодки на твердую пристань.
Я вернулась из мира мертвых.
— До встречи, Леди, — Лодочник возвращается на свою скамейку, берет весла.
— Я… — я запинаюсь, вдруг не хочу, чтобы он уплывал. Я пытаюсь придумать, как его задержать, но не получается. — Твой плащ. Он тебе нужен?
— Оставьте его, — говорит он, когда я начинаю его снимать.
— Уверен? — я медлю, не зная, почему. — Если хочешь подождать, я сбегаю за курткой и верну плащ?
— Вы будете в порядке, Леди, — тихо говорит он. — Я уверен.
Я рада, что один из нас уверен.
Я остаюсь на пристани, смотрю, как он отплывает из гавани туда, куда ему нужно дальше. Я выдыхаю, тихий всхлип, который я прятала в горле, вылетает. Я закрываю глаза и стою, слушая звук океана, крики чаек неподалеку. Остров. Я вернулась. Тут мне место, говорю я себе, пытаясь игнорировать то, как это звенит пустотой лжи.
Мои ноги дрожат, я поворачиваюсь и иду по пустой гавани, поднимаюсь мимо амбаров с лодками к началу Главной улицы.
Даже в темноте все слишком яркое, оранжевое сияние фонарей, красный почтовый ящик в конце дороги, зеленая краска вокруг подоконников и дверей паба, белизна зданий. Это ранит мои глаза после тусклости Подземного мира.
Я поворачиваю на Хай-стрит и замираю, глядя на нее, любуясь. Там «Спар», снаружи припаркована древняя серебряная Фиеста Кэлли Мартин. В центре дороги все еще яма, одинокий светофор на Острове на перекрестке напротив врача, все еще примятый там, где старший брат Астрид врезался машиной своего папы туда на уроке вождения три года назад. Знакомый потрепанный черный велосипед прикован цепью у лавки мясника, я подхожу и вижу записку, прицепленную к нему. Я открываю ее, вижу напечатанное предупреждение полиции, подписанное Мортайдом, просьба переместить велосипед, иначе будет штраф. Деклан добавил от руки Тому Крофтеру, что это последнее предупреждение, и с него точно снимут штраф, в этот раз Деклан говорил серьезно.
Ничто не изменилось.
Рыжий кот, который порой живет у семьи Ларса, движется вдоль стены, шипит на меня, когда я прохожу мимо, и я шиплю в ответ, не думая, поражаясь, когда кот убегает в сад, шерсть дыбом. Я пересекаю дорогу, заглядываю в окно пекарни, отчасти ожидаю увидеть монстра. Я смотрю на себя, касаюсь своих щек, рта. Они теплые, мягкие. Живые.
На улице дальше звякают городские часы, и я вздрагиваю. Я считаю. Три удара, последний угасает, и свет загорается в окне дальше по улице. Я помню, кто живет там: Крейг МакГован и его сыновья, рыбаки, и у них начинается день.
Я спешу мимо, направляясь к дому папы — моему дому, напоминаю я себе — двигаясь вдоль дороги в одолженном плаще и босиком. Я рада, что прибыла ночью — как я объяснила бы свою одежду, если бы меня увидели?
Я поворачиваю, сердце бьется быстрее, ладони потеют. Я вытираю их о платье, во рту пересохло.
«Тут мне место, — твердо говорю себе я. — Это мой дом. Все мои вещи тут. Тут моя жизнь».
Я огибаю дом, не готовая войти, открываю скрипящую калитку и вхожу в свой сад.
Темно, луна не направляет меня, фонарь не достает так далеко, но я знаю это место лучше всего, мое тело помнит его, и я не ударяюсь ногами, не спотыкаюсь. Я сажусь на край одной из грядок, жду, пока глаза привыкнут, потом разглядываю свое бывшее царство. Почти все грядки скрыты черной тканью, которую я оставила на них, только одна раскрыта. Сад как царство Спящей Красавицы, застыл во времени, ожидая, пока принцесса проснется. Я подхожу туда, смотрю расстроено на гниющие останки пастернака и капуты, которых я выращивала. Похоже, папа и Мерри бросили их умирать, и это посылает по мне вспышку раздражения, они даже не позаботились о них, не собрали их.
Я вонзаю пальцы в землю, резко вдыхаю, ощущая тепло, влагу и жизнь. Она живая, посылает ток по моей руке, туда-сюда, словно мои нервы общаются с почвой. Как только я думаю так, я шепчу в ночи:
— Растите.
Жизнь почти тут же начинает возвращаться к бедным мертвым растениям, и я смотрю, как увядшие верхушки пастернака становятся пышными, новые ростки высокие и сильные, и я знаю, что они ярко-зеленые, просто пока нет света, чтобы увидеть это. Капуста стала толще, плотные листья плотно лежат друг на друге. Через секунды они такие, какими я их оставила, еще минута — и они размера, который добыл бы призы, если бы я отнесла их на ярмарку.
То, что я выращиваю тут, не будет неожиданным или новым. Семена тут вырастут в то, что на пакетике указано. Я не смогу удивляться тому, что растет из странной алхимии меня и почвы Подземного мира, и я ненавижу это, ведь я не знала, что это было возможно, а теперь не хочу этого лишаться.