— Я услышала, что девушка вернулась из Подземного мира, и я должна была проверить это, — говорит она, хитро улыбаясь мне. Она теперь старая, спина согнута, ее лицо в морщинах, как грецкий орех. — И это так. Вот ты, вернулась из места, откуда обычно никто не уходит. Я могу сосчитать на пальцах, сколько было до тебя. Ты явно их впечатлила. Или тебя выбросили за плохое поведение. С тобой могут быть оба варианта.
Она смеется над своей шуткой, проходит у могилы Бри и встает за ней, собака садится у ее ног. Я возмущенно смотрю, а она достает две металлические чашки и небольшую флягу, пластиковую бутылку чего-то красного из ее, похоже, бездонного кармана, выстраивает их на надгробии Бри, создав минибар.
— Это кощунство, — говорю я.
— Вряд ли она пожаловалась бы, да и тебе не стоит. Или вы помирились?
Я качаю головой.
Она смотрит на меня и хмурится, тянется к моему рту.
— Что же ты делала? — спрашивает она. — Ела, что не должна. Вот, что.
Я нежно убираю ее руку, касаюсь своих губ, ожидаю увидеть золото, но пальцы чистые.
«Глупо есть то, что растет тут, в мире мертвых».
Оракул открывает флягу, наливает прозрачную жидкость в чашки, добавляет красный сок. Она протягивает мне чашку, и я склоняюсь, нюхаю ее, ощущаю резкий запах алкоголя и что-то сладкое и знакомое.
— Что это? — спрашиваю я.
— Водка и гранатовый сок, — она хитро смотрит на меня. — Обычный гранат. Не твои золотые. Бери, — продолжает она, не давая отказаться. — Ты в долгу передо мной за уборку бардака, который ты оставила.
— Простите за это…
— Я не про твою истерику на моем островке. Я про бардак, который ты оставила тут, уйдя за своей судьбой.
— Я не уходила за судьбой. Я сорвала цветок и попала в Подземный мир, — говорю я ей. — Я не специально.
Она бросает на меня взгляд.
— Правда, — повторяю я. — И я думала, Аид все исправил.
Оракул склоняется над надгробием, поднимает мою ладонь и вкладывает туда чашку.
— Да, сказав мне. Это я убедилась, что твои отец и Мередит думали, что ты с твоей матерью, а не утонула. Я убедила их мысли таять, как дым, когда они хотели тебе позвонить. Я заставила их думать — всех — что ничего необычного в том, что от тебя нет вестей, нет, и в том что ты вдруг пропала, оставив телефон, ноутбук и свои вещи. Я прикрывала тебя, Кори Оллэвей, так что ты примешь мое гостеприимство.
Я поднимаю чашку ко рту, словно закрепляю сделку. Первый глоток — просто сок, второй — водка, и от нее горят раны на губе от зубов, а потом горит горло. Когда чашка пустеет, я пытаюсь вернуть ее, но Оракул снова ее наполняет.
— Я еще несовершеннолетняя до завтра.
— Раньше тебя это не останавливало, — она улыбается.
— Как ты это сделала? — спрашиваю я, крутя чашку, смешивая водку и сок в этот раз. — Заставила всех забыть. Непенте?
— Нет, — она улыбается, хитрая и умная, и она во второй раз напоминает мне Фурий. — Вода Острова загрязнена Летой.
Мой рот раскрывается.
— Серьезно? Лета в нашей воде?
— Немного. Струйка. О, не надо так кривиться, — рявкает она, и я поправляю выражение лица, хотя не заметила, чтобы кривилась. — Если бы Лета не делала все хорошим и легким, смертным не дали бы остаться на Острове. Не так близко к Подземному миру. Иначе слишком много вопросов. Слишком много необъяснимого на пороге смерти. Плохо уже то, что дети говорят забираться на холм и оглядываться, поддерживают слухи. Нет, лучше пить воду и забывать то, что они видели.
Потому Гермес был расстроен, когда я не выпила воду. Он думал, что это решит проблему. Все это время… я думаю о бедном папе, и как он менял трубы. Наверное, потому и Мерри забыла о моем дне рождения.
— Почему? — спрашиваю я. — Почему она гадкая только для меня?
— Не только для тебя. Мне тоже не нравится. И Гермесу…
Она улыбается, и я на миг вижу все три ее лица слоями друг на друге: улыбка девушки с брешью между зубов, терпеливая улыбка матери, знающий оскал старухи. Три в одном.
— Как ты это делаешь? — спрашиваю я, потом краснею, понимая, как это груб. — Прости, просто… У большинства всего одно лицо.
Она фыркает.
— У многих два лица. Если ты еще этого не поняла, ты безнадежна.
У ног Оракула ее собака вздыхает, почти как человек, опускает голову на лапы и смотрит на меня сияющими красными глазами. Я делаю глоток напитка.
— Дай задать вопрос. Почему ты вернулась, Кори? — спрашивает она.
— Потому что это мой дом.
— Да? Все еще?
Дом — это то, кто ты. Так я сказала Аиду. Но я уже не знаю, кто я.
Я обдумываю все, что знаю о себе. Все, что я люблю, о чем забочусь. Я не играю на инструментах, не занимаюсь спортом, не могу петь или рисовать. Я могу выращивать растения. Это мой единственный навык. Единственный дар.
— У меня там сад, — медленно говорю я. — В Подземном мире. Я вырастила его за день. В мире мертвых, где нет дождя и солнца, я создала цветы. И плоды. Золотые гранаты, как ты и сказала. Единственные в своем роде. На вкус… — я замираю, вспоминая. Соль и мед. — Только я могу растить там все.
Оракул молчит, наливает себе.
— Но я там другая, — клыки, когти, почти крылья. Тьма в венах. Тьма в сердце. — Фурии говорили, как ты: Вестница Смерти. Так и они звали меня. Как я могу быть Вестницей Смерти, когда я выращиваю? Это противоположность смерти.
— Как у меня может быть три лица? Как Гермес может ходить во снах? — она осушает чашку, пытается наполнить ее, шипит, когда во фляге ничего больше не оказывается. Я протягиваю свою чашку, и она берет ее.
Я пожимаю плечами.
— Я просто хочу знать, какая я, — говорю я.
— Ты не можешь быть всем сразу? Не можешь иметь два лица? Принадлежать двум мирам?
— Гермес сказал, ходить между ними сложно. Что нельзя принадлежать обоим мирам по-настоящему.
— Я справляюсь. Но, в отличие от нашего серебристого друга, я приняла свою роль в жизни.
Она смотрит на меня, осушает мою чашку водки, опускает. Чашки, фляга и бутылка уходят в ее карман. Посыл ясен: мы закончили пить.
— Что мне теперь делать? — спрашиваю я.
— Я говорила, ты получишь ответы, когда оплатишь долги. Они оплачены?
Нет. Еще нет.
Оракул больше ничего не говорит, тихо поправляет шарф на плечах, и ее собака встает, понимая все по ее телу. Она низко кланяется мне, и я провожаю ее взглядом, а она идет по могилам, собака — за ней. Она отбрасывает три тени, и я думаю о Тройке Кубков. Потом о Тройке Мечей. И, наконец, Правосудие.
Когда Оракул пропадает из виду, я сажусь на могилу Бри, беру розы из вазы. Они обмякшие, когда я сжимаю головки. Лепесток падает на мое колено, и я смахиваю его. В этот раз я держу глаза открытыми, направляя немного силы в розы. Я смотрю, как они выпрямляются, цветы становятся упругими, цвет насыщается. Это странно видеть, будто видео ускорено, но это настоящее, происходит в моих руках. Когда розы идеальны, я ставлю их в вазу, оживляю цветы вокруг них, делая и их ярче. Миссис Давмуа удивится, когда придет заменить их.
Я запускаю пальцы в землю немного, зная, что где-то подо мной гроб Бри. Она сама не в нем, но все же. Я думаю о том, как она выглядела в Подземном мире, изящная и тусклая в платье, и меня поражает, что наряд похож на бесформенные платья, которые ей покупала ее мама. Она точно это заметила, и ей не нравится это, и я жду, что обрадуюсь, что ей не по себе, но я ощущаю только слабый укол чего-то, похожего на защиту, но это может быть и что-то другое. А потом я думаю, как она боялась, когда я изменилась, будто она меня не знала. Я снова задаюсь вопросом, какая я. Что дальше будет со мной.
На Острове звонит колокол, созывая всех в школу. Я встаю, хочу пойти домой, но застываю, увидев миссис Давмуа.
Она стоит на входе в кладбище с охапкой цветов, говорит со жрицей Логан, и я тут же пригибаюсь, ладони липкие, сердце колотится. Я не могу видеться ее, не могу говорить с ней. Не после всего произошедшего.
Я опускаюсь на землю, ползу как можно быстрее к ряду кипарисов, ныряю за них и медленно встаю. Я выглядываю из-за ствола, жрица обнимает миссис Давмуа и отпускает ее.
Бри смеялась над матерью, спрашивая, где она была, когда произошел феминизм, потому что миссис Давмуа нравится носить платья, каблуки и макияж каждый день. Женщина, идущая к могиле Бри, в платье, но оно помятое, на юбке пятно. Ее волосы не высушены феном, а собраны в хвост, на ее осунувшемся лице ни капли макияжа. Она выглядит старше. Она выглядит раздавленной.
Она прислоняется к надгробию дочери, и все во мне сжимается, когда я думаю о себе и Оракуле, пьющих там водку минуты назад.
Я смотрю, как миссис Давмуа разглядывает цветы в вазе, опускает те, что принесла, рядом с ними. Она берет те, что я исправила, добавляет их в новый букет, смешивает их. Они не хотят умещаться в вазу, но у нее получается. Я смотрю, как она подливает масло в лекифос, наливает немного на землю.
Я смотрю, как она ломается.
Она сжимается, обнимая себя, падает на колени у могилы Бри. Сначала она не издает ни звука, напоминает теней, как они плачут, но потом я понимаю, что она что-то говорит, через миг я слышу четко: «Прости». Она извиняется снова и снова, говорит это в землю над Бри.
Я не могу это терпеть. Я ощущаю ее горе — ее опустошение — отсюда. Я хочу сказать ей, что видела Бри, и она была в порядке, но это было бы неправдой и не помогло бы. Я ухожу за деревьями по склону холма. Я поворачиваю к дому папы, замираю и шагаю в другую сторону.
Сначала я иду к озеру, где Бри умерла. Кто-то рыбачит вдали: Том Крофтер, наверное, хотя сложно понять за рыбацкой экипировкой. Тот, кто там, машет рукой, и я машу в ответ, потому что знаю всю жизнь. Я иду к месту, где нашли Бри, и там не видно, что она умерла там. Нет следа, знака, таблички, цветов. Зеленые и высокие камыши, а в воде я вижу головастиков. Мы когда-то садили в банку нескольких. Ничего путного не вышло.
Я иду к полю, где проводили Фесмофорию, но не вхожу, замерев, когда стадо коров повернулось ко мне. Я слышала, что коровы пугаются, если появляешься в поле зрения, потому что плохо воспринимают глубину, и нужно идти медленно и часто замирать, чтобы они поняли, где ты. Мы пробовали это, мы с Бри, на этом поле. Может, даже с этими коровами. И они не растоптали нас, значит, это была правда. Или нам повезло.