Боль возвращается, и он обнимает меня, пока я плачу.
Наше последнее утро. Мы обсуждаем, плыть к дому на лодке через озеро или ехать на байке Кая. В итоге побеждает байк. Кай говорит, что мы вернемся за лодкой, когда я окрепну и смогу грести, а он поедет назад вокруг озера. Потом мы идем к лесной дороге, где стоит его байк.
Мне страшно. В душе зияет провал от потери мамы; мне не хочется возвращаться без нее. Что с нами будет? Что о нас скажут, ведь мы сами сожгли ее тело в лесу? Я знаю, Кай говорил, что так надо делать, что у нее был абердинский грипп, и это предотвратит распространение болезни, но разве мы не нарушили целую сотню правил, сделав это самостоятельно? К тому же я — несовершеннолетняя. Возможно, меня заберут у Кая, заставят жить в каком-нибудь ужасном приюте или где-нибудь еще?
Мы находим байк Кая. Садимся, и он трогается в сторону Киллина.
Чем ближе мы подъезжаем, тем лучше я понимаю: все, о чем я беспокоилась, вполне может дополнить перечень свалившихся на меня несчастий.
ЧАСТЬ 3
УКУС
Ищите знаний, но будьте осторожны с фактами. Они подвержены капризам человеческого восприятия.
1
КЕЛЛИ
Мне не нравится ехать на байке Кая вместе с Шэй. Она в моем шлеме, сидит позади Кая, обнимает его обеими руками. Я перемещаюсь вперед и усаживаюсь на руль.
Сначала мы трясемся по ухабам разбитой дороги — возвращаемся тем путем, которым мы с Каем приехали, когда искали Шэй. Он говорит ей, что это, должно быть, лесовозная дорога и что по ней вела его Иона, подруга Шэй. Без моей помощи он ее никогда не нашел бы. Когда Кай произносит имя Ионы, я чувствую нестерпимое желание Шэй повидаться с ней. Она беспокоится об Ионе, а обо мне совсем не беспокоится. Мне больно от ТОГО, что единственный человек, способный видеть И слышать меня, хочет, чтобы я исчезла.
С лесной дороги попадаем на узкую аллею, уже больше похожую на шоссе, и едем через лес быстрее. Поднимаемся выше и видим озеро, раскинувшееся внизу.
Сворачиваем; Кай негромко ругается и сбрасывает скорость. Впереди на дороге какое-то движение — там два охранника. Блокпост.
— Это военные, — говорит Кай.
Шэй ахает, увидев, что на них надето: они с ног до головы упрятаны в костюмы биозащиты. Она их раньше не видела? Шэй крепче обнимает Кая.
Он останавливается, и мы слезаем с байка. Кай снимает шлем и легонько толкает Шэй, чтобы она последовала его примеру. Та вцепляется в его руку. К нам идет один из охранников.
— В эту сторону проезд закрыт, парень. Поселок на карантине.
— Все… все так плохо? — спрашивает Шэй.
— Очень плохо. Оно прошлось по всей деревне. — Шэй бледнеет. — Мне жаль, девочка, — говорит охранник. — Если хотите вернуться тем же путем, вам придется поспешить, или окажетесь в ловушке. Зона карантина расширяется.
— Давай вернемся, — предлагает Кай. — Поедем со мной в Ньюкасл.
«Да! Давайте поедем в Ньюкасл!»
Но Шэй качает головой.
— Не могу. Там мой дом; я должна увидеть, что происходит.
Кай спорит с ней; я тоже. Но она игнорирует меня. Упорная, но боится. Боится, что, если будет настаивать на своем, Кай уедет без нее, и она больше с ним не увидится. Он не может слышать ее мыслей и, кроме того, никогда этого не сделает.
— Я должна убедиться сама, — твердит Шэй.
— Это смертный приговор, — возражает охранник.
Шэй щурится, качает головой.
— Не для нас. У нас иммунитет.
— А пропуска у вас есть?
Шэй отрицательно качает головой; Кай достает свой пропуск. Охранник берет его, читает, записывает имя Кая, возвращает ему документ и поворачивается к Шэй.
— У меня нет пропуска, но есть иммунитет, как и у него. — Она делает легкое ударение на слове «иммунитет», и Кай приподнимает брови. Почему она не скажет, что выжила?
— Как тебя зовут и откуда ты?
— Шэй Макаллистер. Я живу неподалеку, на той стороне Киллина. Через озеро.
— То есть внутри карантинной зоны — Он записывает ее имя. — Твоего устного заявления о наличие иммунитета достаточно для входа в зону, но назад ты так не выйдешь. Придется предъявить пропуск.
Он открывает заграждение, и Кай толкает байк вперед. Шэй в нерешительности стоит на месте.
«Не делай этого! Что, если войти ты сможешь, а выйти — нет? Ты застрянешь в окружении больных и умирающих, пока все не умрут, как я».
Она дрожит и делает шаг вперед…
2
ШЭЙ
У меня не укладывается в голове.
Киллин на карантине?
Кай медленно въезжает в город. На улицах и тротуарах никого; по дороге не движутся автомобили. Солнце сверкает на заснеженных вершинах гор; мы едем через мост и слышим, как всегда, музыку водопада. Если не считать шума его струй, вокруг — тишина. В такой весенний солнечный денек городок выглядит именно так, каким он представлен на открытках, но на мосту нет туристов с камерами, мешающих движению.
Это город-призрак, и чем дальше мы проезжаем, тем сильнее сжимается от ужаса мое сердце.
Когда мы въезжаем на главную улицу, я вижу, что в небе висят клубы дыма. В верхнем окне одного из домов вроде бы замечаю испуганное лицо, но когда оглядываюсь, там уже никого нет.
Дым поднимается над парком. Подъехав ближе, трогаю Кая за плечо, чтобы притормозил; там установлены палатки.
— Остановись, — прошу я, хотя мне хочется побыстрее уехать, оставить это место и никогда не возвращаться. Я боюсь того, что мы увидим.
Замедлив ход, он останавливается, я слезаю с байка и принимаюсь стаскивать шлем.
— Что дальше? — спрашивает Кай.
— Мне надо сходить туда. Посмотреть, что к чему. — На меня накатывают волны ужаса, страха и боли — как неумолимый прибой, разрушающий берег; они терзают меня, испытывают мою решимость.
— Ты уверена, Шэй? Если там что-нибудь похожее на Ньюкасл… Ладно. Ты достаточно окрепла? Ты едва оправилась от болезни. И потеряла маму. Ты не обязана этого делать.
— Нет, обязана. Я должна посмотреть, не смогу ли чем помочь, — возражаю я. Хотя мне с трудом даются эти слова, я уверена, что должна так поступить, должна узнать, что здесь происходило, пока меня не было.
В течение всего периода нашей жизни в Киллине мне постоянно хотелось вернуться в Лондон, но сейчас я вдруг ощутила, что внутри что-то сдвинулось, и осознала свою принадлежность этому месту. Это мой дом. Я поворачиваюсь к Каю.
— Тебе не нужно идти со мной. Подожди здесь, если хочешь.
Он отрицательно качает головой и решительно берет меня за руку.
— Куда ты, туда и я.
Мы идем к воротам парка, хотя на самом деле их больше нет. Колонны исчезли, и скоро мы видим почему: нас догоняет армейский грузовик. Мы сходим с дороги, и он проезжает в разрыв забора, который оказался бы слишком узким, если бы колонны стояли на месте. Сразу за бывшими воротами появляется солдат в биозащитном костюме; он коротко переговаривает с водителем, одетым точно так же. Грузовик катит дальше, а солдат поворачивается к нам.
— По какому делу?
— У нас иммунитет. Мы хотим посмотреть, — говорю я, и голос мой только чуть-чуть дрожит.
— Мы рады любой помощи, какую только можем получить. Зарегистрируйтесь вон там. — Он машет рукой вслед грузовику, обогнавшему нас.
На этом краю парка повсюду расставлены палатки; дым поднимается на другом конце, за теннисным кортом. Грузовик въезжает прямо в одну из самых больших палаток.
Мы идем туда, и я начинаю различать звук. Он впереди нас и внутри грузовика, и усиливается, когда кузов открывается; я уже слышала что-то похожее раньше. Этот звук я издавала во время болезни, когда плакала, стонала и кричала от невыносимых мучений. Это звук боли.
Но я слышу не только его. С каждым шагом по направлению к палатке на меня наваливается агония. Я чувствую то, что чувствуют они. Это началось, когда мы въехали в поселок, и все время усиливалось. Сейчас мне приходится застыть на месте, чтобы не упасть, сжавшись в комок, на землю и не закричать.
Келли рядом, она стоит совсем близко, но на этот раз мне не до нее. «Ты должна защитить себя, или проиграешь», — говорит она.
Мысленно отвечаю ей: «Защитить? Как?»
«Вообрази себе стену, отделяющую тебя от всех остальных в этом мире, и они не смогут пробиться сквозь нее».
Кай разговаривает с мужчиной в костюме биозащиты, управлявшим грузовиком. Тот кивает, думаю, Кай представлял меня, но не слышу, что он говорит. Все, что я способна слышать — крики боли, отдающиеся у меня в голове. Не могу ни двинуться, ни вздохнуть: все силы уходят на то, чтобы самой не закричать. Построить стену? Как?
«Позволь, я помогу», — говорит Келли, и вот она, стена: волна прохладной успокаивающей тьмы, в которую я могу погрузиться, чтобы уберечься от огня. Пламя лижет ее, но я в безопасности.
«Видишь?» — спрашивает она, и я вижу. Если визуализирую барьер из прохладной темноты, то могу слышать и чувствовать страдания, но они удерживаются на расстоянии от меня.
«Делай что считаешь нужным, но я тут не останусь». На несколько секунд Келли исчезает, а потом уже маячит где-то вдали.
Кай забирается в грузовик. Вместе с водителем он помогает людям выбраться из грузовика; их провожают в палатку.
Он передает мне маленькую девочку лет трех, которая плачет и зовет маму. Мальчик постарше самостоятельно спускается на землю, но двигается странно, пошатываясь; он весь сосредоточен на том, чтобы сделать несколько шагов.
— Это твоя сестренка? — спрашиваю я.
— Да.
— Ваша мама тоже здесь?
— Она в другом грузовике.
Следующий грузовик уже подъезжает, но не останавливается там, где первый. Проехав мимо нас, он по набитой колее, выдавленной в дерне колесами, пересекает парк, и мальчик бросается за ним. Водитель первого грузовика догоняет его, ловит, несет назад; он велит мне крепко взять мальчика за руку и отвести в палатку. Как и его сестренка, мальчик теперь плачет.