Я глазел в окно, мое молчание затягивалось, и за спиной начали перешептываться. Там собрались журналисты практически от всех газет Клаундстона. Пора было начинать.
— Итак, господа, приступим. Сейчас вы получите строгие инструкции, что можно печатать, а чего быть не должно. Заранее предупреждая вопросы, которые наверняка возникнут: полномочий у меня достаточно, а кары будут в соответствии с законами военного времени.
— А как же свобода прессы⁈
— Также, как и: «честный журналист продается только один раз». Либо она свободная, либо не продается.
Вопрос задал тип в помятом костюме, и с таким же лицом. Основатель, владелец и главный редактор популярного в городе бульварного листка. Тоннингер предоставил мне достаточно полную информацию о каждом издательстве, а потому я знал о нем много. Этот человек не единожды бывал бит разгневанными героями его очерков, но, тем не менее, процветал. Посредством принадлежащей ему газеты нечистоплотные личности сводили счеты, пускали компрометирующие слухи, и занимались другими подобного рода делами, а потому он мог бы и промолчать.
— Теперь о главном. Во всем, что касается освещения войны, информация должна быть мало того, что взята из надежных источников, так еще и перепроверена. Другими словами — о тиражировании слухов не может быть и речи. Народ заслуживает того, чтобы знать правду, какой бы горькой она ни была. Но в тоже время в своих публикациях вы не должны допускать никакого упадничества. Вам объяснить, что настроение общества — дело государственной важности, а чье-то частное мнение — не более чем оно? Оставим их для разговоров в гостиных и подворотнях.
— Цензура? — весело спросил усатый господин в светлом костюме и с небрежно повязанным ярким платком вместо галстука.
С ним я знаком был давно. Именно через его газету несколько месяцев назад давался анонс, что приму участие в местном турнире фехтовальщиков. Не знаю, где он нашел художника, но на афишах я нравился себе настолько, что готов был сохранить целых несколько экземпляров. Шрамов на лице нет, нос не настолько длинный, и взгляд хорош. Он словно говорит — съесть человеческую печень сырой, или все-таки слегка поджарить? Именно так всегда и хотел выглядеть.
— Разве правда нуждается в цензуре? — обтекаемый ответ, и оставалось надеяться, что эти мастера словесности его оценили. — Все, теперь можно приниматься за то, для чего мы, собственно, и собрались.
По возвращению эскадры в Клаундстон меня одолели просьбами дать интервью. Гражданский человек, а потому не связан никакими обязательствами, и непосредственный участник событий. Тогда-то и пришла мысль собрать всех вместе под его предлогом. Когда зашуршали блокноты, и посыпался град вопросов, мне пришлось пережить все заново. Гибель людей, вызывающих только симпатию. Свое почти отчаяние, когда казалось, что, штурмуя нимберлангский линкор, мы затеяли безнадежное дело и теперь все погибнем. В связи с ним страх, что больше никогда не увижу Аннету. И очередную попытку ответить на вопрос: как бы я поступил на месте Глассена? С капитана «Гладстуара» я и начал.
При условии, что неотложных дел нет, в затянувшейся непогоде имеется свое очарование. Можно отклонить все приглашения, растопить в уютной гостиной камин, любоваться языками пламени, неторопливо дегустировать понравившийся сорт бренди и разговаривать с любимой женщиной. Окутанной таинственным полумраком, поскольку огонь — единственный источник освещения, а на дворе ночь.
— Что ты будешь со всеми ими делать? Носить по очереди?
Смуглая от рождения кожа Аннеты выглядела еще темнее, но тем ярче блестели ее глаза. Бездонные словно омут, цвета спелого-спелого каштана, обрамленные длинными пушистыми ресницами, я всегда старался не смотреть в них слишком долго, чтобы не потерять связь с реальностью. И не думать о том, какую красоту линий пытается скрыть ее одежда. Иначе сложно сосредоточиться на самых простых вещах.
— Что буду делать со шпагами? — заглядевшись на Аннету, ответить сразу не получилось. — Не надену ни одну.
— Ожидаешь подвоха?
— Ядовитого шипа в рукояти? Нет.
— Тогда почему?
— Аннета, мужчинам в нашем роду украшений носить не принято, но ты же видела, что они собой представляют?
Новость о том, что вместе с «Гладстуаром» на дно ушла моя шпага, среди знакомых распространилась быстро. И кое-кто из них счел своим долгом возместить потерю. Сталь у нескольких из почти дюжины шпаг была чудо как хороша, но на какой ляд эти дарители устроили конкурс на самую богатую отделку эфесов⁈ А ножны⁈ Прежде всего, шпага — это оружие, а не способ подчеркнуть статус. Тот у меня один — мое имя, и его достаточно.
— Ну и как же ты поступишь, Даниэль?
— Что-нибудь придумаю. Скажу, например, что не хочу никого обидеть, а носить по очереди глупо. Счастье, не на всех клинках инкрустации и гравировки. Выберу из них лучший, а ножны с эфесом поменять недолго. Хотя, что может заменить семейную реликвию⁈ Ладно, не будем о грустном. Как идут твои дела?
— Все они клятвенно уверяют, что никогда прежде у них не было такой прилежной и талантливой ученицы. — Аннета скорчила гримаску, ясно давая понять свое отношение к их словам.
— А ты как считаешь?
— С языками неплохо. Но тут больше твоей заслуги. Ноты даются легко, с риторикой проблем не возникает, с философией куда ни шло, но эта алгебра и астрономия!.. Даниэль, иногда мне хочется плакать: ну почему я такая глупая⁈ — Аннета действительно всхлипнула от огорчения.
— Ты не глупая, ты просто пытаешься усвоить сразу слишком много, вот и все. А еще ты — самая красивая в мире женщина. Может, тебе не стоит проявлять столько усердия? Когда ты выглядишь уставшей, мне это не нравится. В конце концов, на любую каверзу можно ответить улыбкой, а она у тебя бесконечно милая, сказать «фи» и гордо удалиться.
— Ни за что! — Аннета произнесла каждое слово раздельно. — О мужчине судят по его жене, а ты предлагаешь мне как последней дурочке глупо улыбаться⁈ Нет, о том ли были мои девичьи грезы⁈
Мне удалось ее убедить, у Аннеты заметно улучшилось настроение и теперь она забавлялась. Пришлось подыграть.
— И о чем же ты мечтала?
— Охмурить знатного господина, выйти за него замуж и днями валяться в постели, а не всякие там «аргументы восхождения»! — в термине она удачно скопировала скрипучий голос учителя риторики.
— Ну и кто тебе мешает?
— Ты, Даниэль, кто же еще, ведь я должна тебе соответствовать! Мне хочется, чтобы ты мною гордился тоже, а не только я тобой. У меня получится?
— Не сомневаюсь. Аннета, мне придется отлучиться на несколько дней.
— Когда?
— Как только закончится непогода. Постараюсь обернуться быстро, чтобы ты не успела завести любовника. С другой стороны, появится отличный повод испытать свою новую шпагу.
— Прошу тебя, никогда так больше не шути! И куда на этот раз? Снова в Гласант?
— В Соминкейт. День-полтора туда, столько же обратно, и в нем я не задержусь. Необходимо сверить с отчетом кое-какие цифры, а их можно добыть только на месте. Понимаешь, Аннета, мундир дает человеку власть, привилегии, обязанности, множество других вещей. Но любой из них не состоянии изменить внутреннюю сущность.
— Ты этому человеку не доверяешь?
— Пока еще не знаю. У меня на него большие планы, и не хотелось бы разочаровываться, но иначе не выяснить о нем никак.
— Я буду скучать.
— Я тоже. Пойдем, милая.
Камин угасал, и вообще пора было спать.
Глава 11
Глава одиннадцать.
Я сидел за бокалом вина в пустынной харчевне постоялого двора на полпути из Саминкейта в Клаундстон, и злился на все сразу. Середина ночи, с утра мы продолжим путь и неплохо бы выспаться перед пыльной дорогой под палящим южным солнцем. Внезапно проснувшись как от толчка, поворочался какое-то время, убедился, что сон не идет, и спустился на первый этаж. Наивно полагая, что таким образом смогу побороть бессонницу. Но добился лишь того, что вкус у в общем-то неплохого вина начал казаться дрянным, обстановка убогой, картина на стене мазней, наружность у клюющего носом человека за барной стойкой отвратная, а из кухни наносит чем-то таким, отчего морщит нос.
Хотя баранина на вертелах, которой нас потчевали за ужином, была превосходной. С этим даже Евдай согласился, а он степняк, и толк в ней знает наверняка. В мыслях досталось многим. Начиная от короля, непонятно по какой причине, заканчивая Клаусом, ведь, по сути, я делал работу за него. А заодно и его отцу, благодаря которому, как следствие, мне и пришлось оказаться здесь. Подходящее время вспомнить о поговорке, согласно которой с плохим настроением нельзя выходить на улицу, но даже она была признана мною невообразимо тупой.
Мужские голоса стали слышны задолго до того, как дверь с жалобным скрипом распахнулась настежь. Следом ввалилась компания, костерившая какого-то Алонзо, чьим единственным достоинством были полные золота карманы. Пропыленная и воняющая конским потом одежда позволила сделать вывод, что прибыли они верхом издалека. Зал был пустынным, но уселась троица за соседний стол, заказав лучшее, заодно распорядившись приготовить для них комнаты. В ожидании, они развлекали себя громкими разговорами, нисколько не заботясь, что время ночное, и постояльцы могут испытывать неудобства. Они вызывали раздражение, и зная, чем все может закончиться, я было собрался вернуться в номер, когда поднялись двое из них. Один заявив: «Сколько еще можно ждать⁈ Пойду, разберусь!» направился в сторону кухни, другой бесцеремонно уселся напротив.
— Вам что-то угодно?
Во всей его невыразительной внешности, внимание привлекал только перстень с крупным бриллиантом. Особенно по той причине, что остальной наряд был откровенно дешевым.
— Сущие мелочи, — ответил он.
Если судить по тому, что под столом в живот мне уперся ствол пистолета, пустяками дело и не пахло. Еще и по той причине, что его компаньон на кухню идти раздумал, и теперь находился непосредственно за моей спиной. Не остался без дела и третий, недвусмысленно держа наготове двуствольный пистолет. Трезво оценивая ситуацию, я не видел смысла что-то предпринимать. Анализируя постфактум, в их действиях проглядывалась неплохая выучка, где даже перстень не был случайной деталью: внимание от подозрительного движения другой рукой он отвлек. Впрочем, как и недовольный стук кружкой по столу, полностью заглушивший щелчки взводимых курков, когда они находились ещё за своим столом. Туда же смело можно отнести и распоряжение о номерах. Держались они прекрасно. Как будто выполняли сложную, но в какой-то мере рутинную работу, на