Наверняка я переоценил свои силы, и следовало отказаться от приглашения, почувствовав себя по дороге назад намного хуже.
— Что с вами, сарр Клименсе⁈ — тревожно спросил Стаккер, заметив, как шатает меня в седле.
— Все нормально, Курт, сейчас станет лучше, — едва удалось выговорить мне, чтобы очнуться уже в постели.
Ночь обернулась чередой жутких видений. Стоило ненадолго забыться, как обнаруживал то себя, оставшегося без шлема в момент, когда на мою голову должна обрушиться сабля. То громящую наш тыл лавину вражеской кавалерии, задержать которую в моих кошмарах у нас не получилось. То предсмертный взгляд Александра, в гибели которого не переставал чувствовать свою вину.
— Так дело не пойдет! — решительно заявил Стакер следующим утром. — Сарр Клименсе, поездку в Гладстуар придется отложить до того момента, когда вы сможете ее пережить. Послать человека за леди Сантрой?
— Курт, если вам нужна причина с ней встретиться, будьте добры, найдите себе какую-нибудь другую, — забавно было увидеть на его лице смущение. Особенно в той связи, что впервые.
— Я настаиваю, сарр Клименсе, чтобы какое-то время вы находились в постели! — Курт справился с эмоциями быстро. — Ровно столько, чтобы своей бледностью перестали походить на привидение!
— Не смею вам перечить, — согласие далось легко. Ведь только мысль о том, что придется взбираться на лошадь, вызывала приступ головокружения.
Все мы живем мечтами. Очередная из них растаяла для меня, когда я понял — шансов приехать в Гладстуар раньше Аннеты, чтобы увидеть в ее глазах радость от нашей нежданной встречи, не осталось ни одного.
Глава 17
Глава семнадцатая
За время пути в Гладстуар запомнилось два события. Первое из них — встреча с дезертирами.
Понять психологию этих людей несложно. Когда выбор встает между моральными ценностями и собственной жизнью, дрогнуть может любой. Ведь кто мы, если не сплошь исключительные личности? А таким умирать нельзя, потому что мир без нас рухнет. В этом все мы одинаковы, других нет, и никогда не будет, даже среди тех, кто никогда над этим не задумывался и потому не осознает. Это и называется гордыней.
Предстояло сражение, чей исход легко предсказуем — армия Ландаргии потерпит сокрушительное поражение. Не было у нас ни единого довода, который позволил бы думать иначе. Количество солдат, пушек, выучка, опыт сражений, среди которых нет проигранных, как следствие, моральный дух — все было на стороне Аугуста. И мы приготовились умереть. Кто-то исполняя свой долг, другие по той причине, что им не хватило смелости дезертировать. Ведь это тоже, пусть и презираемый, но поступок, для которого нужен характер.
Логика у них была проста: главное, выжить сейчас. Не быть зарубленным саблей, застреленным пулей, проткнутым насквозь штыком, разорванным в клочья пушечным ядром, посеченным картечью, затоптанным копытами вражеской конницы или ногами охваченных паникой своих же однополчан. А когда победит Аугуст, какое будет до них дело?
Как зачастую происходит, все решил случай. На придорожной станции Стаккеру повстречался человек, который клятвенно уверял, что знает путь напрямик через отрог Джамангры, и он позволит сэкономить время. Когда Курт сообщил, я даже не раздумывал: четырнадцать опытных, необремененных поклажей всадников не должны испытать никаких проблем.
На другой стороне хребта мы дезертиров и встретили. Внезапно, за поворотом проселка, на опушке леса, а впереди виднелась небольшая деревушка. Очевидно, она и была их целью. Сомнительно, что дезертировали они сообща, наверняка сбившись в стаю уже потом и голод привел их туда, где можно поживиться едой, а заодно и чем повезет.
— Десятка три, не меньше, — успел пересчитать их Стаккер до того, как они укрылись за деревьями.
— Хотите сказать, что полицейские функции в наши задачи не входят?
— Что-то вроде того, сарр Клименсе. Но, если посчитаете нужным…
— Лизар, как называется деревня? — я обратился к проводнику.
Лизар и сам выглядел типичным разбойником. Обросший бородой, и со шрамом, развалившим бровь и щеку так, что становилось непонятно — каким волшебным образом глаз остался целым, он был из той породы людей, которых ничто и нигде не держит. Живут они случайными заработками, берутся за что угодно, и все у них получается одинаково хорошо. Их проблема в том, что в погоне за непонятной мечтой они, когда сил совсем уже не осталось, заканчивают жизнь там, где хоть как-то удается пристроиться. А то и вовсе в придорожной канаве. Но конь под Лизаром был неплох, карабином он владел умело, здешние места знал хорошо и что еще от него требовалось?
— Светлые Родники, господин сарр Клименсе. Когда-то большое селение! Неподалеку выработанный медный рудник, и здесь доживают свой век те, кому податься больше и некуда.
— Значит так, мне хотелось бы с ними поговорить. Нет, не с жителями. Евдай поедет со мной, остальные наготове.
Евдай — добрейшей души человек. Его любимое занятие — собрать вокруг себя на городской площади ватагу детворы, угостить конфетами, и рассказывать сказки своей родины. Да так, что взрослые надолго останавливаются, чтобы послушать. Но при необходимости он может придать себе вид, который отбивает желание пакостничать практически у любого. В стороне, на пригорке, горячили недовольно фыркающих лошадей Курт Стаккер и остальные. Чтобы в случае необходимости броситься на выручку без малейшей заминки. Клапаны на кобурах седельных пистолетов я расстегнул незадолго до того, как мы приблизились к опушке. Не подчеркнуто, но и не скрываясь. Глупо погибнуть из-за какой-нибудь мелочи.
— О чем можно разговаривать с этими трусливыми тварями, сарр Клименсе⁈ — Евдай всем своим видом показывал недовольство.
— Знаете, что с ними будет, если они замарают руки кровью? Бессрочная каторга. Но скорее всего повесят. Особенно в том случае, если народ потребует от власти решительных мер, и ее кампания будет в самом разгаре. Сколько сейчас таких банд?
Встреться мы в другой ситуации, главный у дезертиров вызвал бы у меня симпатию. Широкоплечий мужик, с пышными усами и проницательным взглядом серо-голубых глаз на в чем-то породистом лице. Подводил его подбородок: маленький. Потому рот казался чересчур низко, и на его месте я обязательно бы отпустил бороду. А так свисающие вниз кончики усов лишь акцентировали внимание.
— Ну и чего бы вы хотели? — разговор начал он. Чтобы со смехом обратиться к своим. — Сдается мне, этот человек желает прочитать нам проповедь! Иначе, как его понимать?
— Держите.
Кошель я бросил человеку с ним рядом. Когда тот открыл горловину, его не хватило на большее, чем издать нечленораздельный звук. Банкноты в Ландаргии ходят наравне с золотом, но в подобных глухих местах отношение к ним все еще недоверчивое, и мой выбор был очевиден.
— Этого будет мало, — заглянув в кошель, главарь попытался вернуть себе лидирующее положение в разговоре.
— Достаточно для того, чтобы вы избежали виселицы.
Когда мы возвращались назад, Евдай то и дело на меня поглядывал.
— Вы спрашивайте-спрашивайте, не томите себя.
— Сарр Клименсе, но почему⁈ Они — предатели!
— Помните того, что стоял справа от главаря? Высокий, тощий, глаза у него светлые и слегка косят.
— Внимания не обратил.
— Не суть. Так вот, через два поколения у него родится потомок. Возможно, такой же трусливый, как и его предок, но, когда вырастет, то станет знаменитым на весь мир лекарем. Он даже неизлечимые болезни будет лечить.
— Да ну⁈ — Евдай смотрел на меня, и он верил в то, что я говорил.
— Шучу. Но, тем не менее, шанс есть. Если их всех повесят, этого точно не произойдет. Кстати, почему задержались?
— Они спросили кто вы и как ваше имя.
Дальше мы возвращались молча. Высоко в небе пели птицы, пахло полевыми цветами и лошадиным потом. Хорошо была видна двуглавая вершина Джамангры, формами напоминавшая женскую грудь, вследствие чего и получила название. И стойкое чувство жалости к этим оголодавшим до отчаяния разного возраста мужикам, согнанным на убой против их воли.
Второе событие было куда значимей и принесло сильнейшую боль. До Гладстуара оставался день пути, и я вовсю предвкушал встречу с Аннетой. Ночевка в придорожной гостинице, и случайная встреча. Было в Джулии нечто такое, что заставляло меня испытывать животные чувства обезумевшего от страсти самца, и я с ужасом понимал, что мне не устоять ни за что. Так и случилось.
Когда мы расставались, я с не меньшим страхом ожидал, что Джулия вдруг заговорит грубым мужским голосом: «Ну что я вам говорил, она — роковая!», и хрипло рассмеется.
И облегченно перевел дух, когда Джулия, изобразив на пороге губами прощальный поцелуй, скрылась за дверью. Наваждение исчезло вместе с ней, тогда и пришли муки. Это было новое для меня чувство. Как будто я совершил нечто ужасное, то, чего нельзя исправить ничем и никогда. Хрустнул под пальцами сургуч, забулькал, наливаясь в бокал бренди, и я на миг застыл перед тем, как выпить.
— Налейте тогда и мне, — он появился в номере бесшумно, лишь дрогнуло пламя свечи. Вероятно, от сквозняка, когда приоткрылась дверь.
Очередной визитер был стар и худ. В таких случаях принято говорить: несмотря на возраст, он сохранил юношескую стройность. В остальном господин представлял собой типичного семидесятилетнего мужчину, со всеми присущими возрасту морщинами, пигментными пятнами, складками кожи и мешочками. Что делало ему честь — он не пытался молодиться. Не носил парик, не подкрашивал редкие волосы, не отпустил прямые усы, чтобы перечеркнуть ими носогубные складки, и выглядеть на несколько лет младше. Достойно принять старость такой, как она есть — для этого нужно мужество. Или не обращать на себя внимания, но руки у него были ухожены, наряд тщательно продуман, а маникюр и прическа безупречны.
— Позволите, я присяду? — незнакомец легко, и без малейшего кряхтения уселся в кресло. — Вам не стоит себя винить, сарр Клименсе. Вы обязаны были узнать, что такое предательство. И, что особенно важно, предав лично. Когда предают нас, все куда проще. Мы кричим от негодования, бьемся в истерике, полны благородного гнева — отныне им нет прощения! Но при этом чувствуем себя жертвой, что возвышает нас в собственных глазах. И совсем другое дело, когда предаем сами.