– Месье, если меня убьют, вы передадите оба конверта моей жене, – объяснил Черкасский. – Если я останусь жив, вы вернёте письма мне. И, пожалуйста, если меня ранят, в каком бы состоянии я ни был, везите меня в Ратманово.
– Хорошо, ваша светлость, я всё понял, – подтвердил окончательно сникший камердинер и спрятал письма в карман сюртука.
– Ну и отлично! А теперь нам пора…
Захватив шкатулку с пистолетами, Черкасский двинулся к выходу, француз еле-еле поспевал за ним. Тройка стояла у крыльца. Алексей усадил камердинера, сел сам и крикнул Сашке:
– Давай к мельнице между нами и Иваницкими. Знаешь это место?
– Знаю…
Сашка тронул, лошади понеслись во тьму. Снова, как и месяц назад, пошёл крупный снег. Осознав, что зима теперь стала его противницей, Черкасский печально вздохнул. В прошлый раз метель привела его к счастью, а теперь, когда он так неблагодарно отнесся к её подарку, вела на смерть. Тройка свернула с широкой дороги на узкую, ведущую к мельнице. Устроенная на бегущей вдоль леса речушке зимой мельница не работала. Место казалось уединённым. Алексей увидел факел, воткнутый на обочине дороги, и привязанную во дворе вороную тройку. Иваницкий в драгунском мундире стоял рядом с факелом, ожидая противника. Алексей подошёл к нему и протянул шкатулку с пистолетами.
– Или у вас свои? – осведомился он.
– Да, естественно! Они находятся у моего секунданта, – огрызнулся Иваницкий и кивнул в сторону стоявшего во дворе мельницы невысокого брюнета в таком же, как и у него самого, мундире под распахнутой шинелью. Офицер быстро подошёл к ним. – Знакомьтесь, мой товарищ по полку ротмистр Рябинин.
Алексей пожал драгуну руку и представил француза как своего секунданта. Ротмистр объяснил условия дуэли: стреляться с двадцати пяти шагов. Оба противника кивнули в знак согласия. Пока Рябинин отсчитывал шаги, а камердинер суетился вокруг него, скорее мешая, чем помогая, противники стояли рядом.
– Ответьте мне на один вопрос, – попросил Алексей, который хотел убедиться в правильности своих подозрений. – Вы получали вчера письмо?
– Какое это имеет значение? – буркнул Иваницкий, с ненавистью глядя на соперника. – Я всегда любил Катю, с детства, и, если бы не вы, она стала бы моей женой. Я знаю, она ещё пока слишком молода, чтобы понять свои чувства. Зато сейчас я с удовольствием сделаю её вдовой.
– Письмо было написано по-французски? – продолжал настаивать Алексей.
– Да, а что? – удивился его противник.
– А раньше Катя вам писала по-французски?
– Нет, она вообще раньше мне не писала, только Лили, – растерялся Иваницкий.
– А Лили – на каком языке она писала?
– Я не знаю, я не видел писем, сестра просто говорила мне, что получила весточку от Кати. В чём дело? К чему эти расспросы?
– Кто-то сыграл с нами троими скверную шутку, – объяснил Алексей. – Мне написали, что вы собираетесь убежать с моей женой, и назвали время – одиннадцать часов вечера. Кате сообщили, что ваша сестра сломала руку и ей нужен обезболивающий отвар, за которым вы заедете, как только привезёте Лили от врачей. Вам же, по-видимому, написали от имени моей жены, что она готова разделить с вами своё состояние и предлагает вместе сбежать.
– Деньги тут ни при чём! – вскричал Иваницкий. – Я обожаю Катю, и так было всегда. Мне всё равно, богатая она или бедная.
Скандальный разговор прервали секунданты. Ротмистр предложил дуэлянтам выбрать оружие. Алексей не глядя взял пистолет, а Иваницкий забрал оставшийся. Они разошлись на отмеченные позиции. По сигналу Рябинина дуэлянты стали сходиться. Иваницкий выстрелил первым, и пуля обожгла левое плечо Алексея.
«Целил в сердце», – определил Черкасский.
Он вскинул руку вертикально вверх и выстрелил в небо. Грохот оказался неожиданно сильным. Нестерпимая боль вдруг разорвала внутренности Алексея, и он рухнул на снег.
Снег валил с ночи, дорогу замело, и кони еле-еле тащились. Время уже подбиралось к полудню, а Щеглов доехал лишь до почтовой станции. Отсюда до Бельцов оставалось ещё вёрст десять.
– Ваше высокородие, надо бы лошадям передохнуть, – обратился к поручику кучер.
Гнедая тройка и сани были казёнными, а за кучера сегодня ездил урядник. Щеглов поморщился (сколько времени упущено!), но и лошадей следовало поберечь, пришлось соглашаться:
– Ладно, заскочим на почтовую станцию.
Сани свернули на почтовый двор. Пока урядник занимался лошадьми, Щеглов прошёл в избу.
«Чаю, что ли, выпить?» – задумался он.
Вроде бы поручик и замёрз несильно, так что затеваться с самоваром не имело смысла. Но что ещё делать, ожидая лошадей? Проезжих в станционной избе не наблюдалось, лишь смотритель да высокий бородатый мужик в тулупе и красном кушаке – по виду ямщик – оживлённо беседовали в дальнем углу. Щеглов направился к ним, но оба не соизволили даже повернуться в его сторону. Они были увлечены разговором.
– Так что же? Не выживет? – спрашивал станционный смотритель.
– Может, и так, – с важностью подтверждал ямщик.
– Так получается, что противник князя всё-таки пристрелил? Но ведь ты только что сказал, что он промахнулся. Воля твоя, Митрий, а ты врешь!
– Ничего не вру, – оскорбился бородатый Митрий. – Я чего слышал, то и говорю. Офицеры эти – сам стрелявший и его секундант – тоже меж собой аж до ссоры дошли. Один говорит – промахнулся, а другой – ранил.
У Щеглова родилось страшное подозрение, что он знает фамилию подстреленного князя. Молясь в душе, чтобы это оказалось ошибкой, поручик громко кашлянул, чем привлёк внимание говоривших. Оба замолчали и уставились на посетителя. Щеглов тут же взял быка за рога:
– Это вы о ком сейчас говорили? – строго спросил он и, увидев сомнения на лицах сплетников, припугнул их: – Отвечайте! Я личный помощник генерал-губернатора князя Ромодановского и по должности обязан это знать.
– Чего говорить-то? Я ничего не знаю, – сразу же открестился станционный смотритель, – это Митрий лошадей в монастырь гонял. Их для князя Черкасского заказали: из монастыря в имение отвезти.
– А что делал раненый князь в монастыре? – не отставал Щеглов.
– Да известно что, – вступил в разговор Митрий, – пулю монашки у него вынимали. Сынок барина Иваницкого на дуэли с князем дрался. Когда господа увидели, что князь сильно раненный, они его в сани положили да к монашкам повезли. Когда я лошадей пригнал, так они во дворе все и толкались: Иваницкий, его друг да француз – тот вроде с князем приехал.
– Н-да… – протянул Щеглов. Теперь ехать в Бельцы не имело смысла. Вот ведь что получилось из-за упрямства Данилы Михайловича! Ещё вчера нужно было вслед за Черкасским выехать, а губернатор упёрся и не отпустил Щеглова.
– Что ты скажешь князю Алексею? Что соскучился по его прекрасным глазам? – иронизировал вчера Ромодановский. – Только расстались, а тут опять ты?
Щеглов тогда не нашёлся что возразить, и его начальник предложил:
– Ты загляни завтра в земельную управу, возьми там какую-нибудь бумажку (мол, забыли, ваша светлость) и отвези. Вот тогда и лица не потеряешь, и преступников не вспугнешь.
Пришлось Щеглову подчиниться, в итоге утром он потерял в управе не менее двух часов и прибыл на место к шапочному разбору. Что же теперь делать? Пока он раздумывал, ямщик стал бочком продвигаться к двери.
– Куда?! – рявкнул поручик. – Я тебе ещё не все вопросы задал!
– Да я что? – жалобно заныл Митрий, – Я рассказал лишь то, что от господ офицеров слышал. Вы лучше их самих спросите! Вон они как раз сюда подъезжают!
Щеглов глянул в окно и увидел вороную тройку. В санях, нахохлившись, как две большие совы, сидели офицеры в одинаковых серых шинелях. Сани подкатили к крыльцу, и через мгновение вновь приехавшие вошли в избу.
– Смотритель, водки давай, – крикнул незнакомый Щеглову драгун, а Пётр Иваницкий молча прошёл к окну и сел на лавку.
Смотритель кинулся выполнять приказание, а драгун вернулся к своему молодому товарищу и сел рядом.
– Да брось ты кукситься, Петя, – попросил он, – а то и я сейчас завою.
Щеглов понял, что пора вмешаться, он подошёл к офицерам и представился:
– Господа, я личный помощник генерал-губернатора Щеглов. Послан его высокопревосходительством к князю Черкасскому. Я так понимаю, что опоздал, и бедняги уже нет в живых?
Иваницкий стал белым как мел и уставился на поручика полными ужаса глазами, но второй офицер не растерялся:
– Будем знакомы, ротмистр Рябинин! – представился он, а потом добавил: – Я был секундантом на дуэли между моим другом Петром Иваницким и князем Черкасским. Его светлость жив. Мать-игуменья сама вынула из его тела пули. Конечно, это оказалось нелегко, но всё обошлось. Князя уже увезли в его имение Ратманово. И не вздумайте упрекать моего товарища в этом несчастье. Он ранил князя в руку. Ранение – легче не бывает, а Черкасский вообще стрелял вверх, давая понять, что больше не считает себя оскорблённым.
– Так что же тогда случилось? Почему его светлость так тяжело ранен? – не понял Щеглов.
– Потому что ему стреляли в спину, но это были не мы! – огрызнулся Рябинин.
– А кто же?
Ротмистр пожал плечами и неохотно признал:
– Мы не знаем. Стрелялись с двадцати пяти шагов, позиции разметили на дороге у мельницы. Было ещё темно. Мы зажгли масляный факел, он кое-как освещал дорожку, а всё остальное скрывалось во тьме. Черкасского ранили в тот момент, когда он сам стрелял в воздух. Преступник затаился на крыше мельницы. Мы с другом видели там силуэт, явно мужской.
– Человек показался нам высоким, – добавил Иваницкий.
– Так почему же вы не задержали его? – поинтересовался Щеглов. Говоря откровенно, он не верил драгунам: весь их рассказ был шит белыми нитками.
– Пистолеты уже оказались разряжены, стрелять было не из чего, а пока мы добежали до мельницы, преступник спрыгнул с крыши на другую сторону и исчез в лесу, – объяснил Рябинин и, заметив скептическую мину на лице поручика, разозлился: – Не верите? Можете осведомиться у монахинь – узнать, скол