Куда же пошла француженка? На кухню или в «кабинеты»? Мария держала в руках картонку, но не шляпу же она принесла в ресторан? Значит, это что-то она должна передать при встрече, и навряд ли искомый человек – повар.
– В «кабинеты»… – выбрал Щеглов и, стараясь ступать как можно легче, взбежал по лестнице.
В коридоре второго этажа свет не зажигали, темень стояла – хоть глаз выколи. Поручик нащупал стену и пошёл вдоль неё, стараясь понять, где же притаилась Мария Черкасская. Слабый отзвук голосов вёл Шеглова в нужную сторону. Ещё с десяток шагов – и он нащупал ручку двери. Голоса стали громче, но всё равно более походили на гул, чем на человеческую речь. Ясно было лишь то, что говорили, вернее, переругивались две женщины, а потом к разговору присоединился мужчина. Теперь Щеглов наконец-то понял, почему никак не разберёт, о чём идёт речь: за дверью кабинета говорили по-французски.
«Вот незадача!» – расстроился поручик.
Нельзя сказать, что Щеглов совсем уж не знал французского: когда-то взятый по билетам учитель приобщал юного Петю к этому языку. Однако в армии все позабылось, а дома и вовсе стало без надобности. Теперь же это выходило боком. Как разобраться, о чём идёт разговор? Щеглов присел под дверью и приложил ухо к замочной скважине. Теперь он чётко слышал говоривших, но по-прежнему понимал лишь отдельные слова.
– Мари-Элен… – вступил в разговор мужчина. Из последовавшей за этим фразы Щеглов смог вычленить лишь слово «деньги».
Мария Черкасская попыталась ответить собеседнику, но её перебила другая женщина. Судя по голосу, та была старше звонкоголосой Мари-Элен, да и интонации её речи говорили о том, что княгиню отчитывают, как девчонку. Опять влез со своими замечаниями мужчина, и властная дама обрушилась и на него.
– Франсин! – взревела она, а потом как будто выплюнула целую тираду, в которой имелось лишь одно знакомое поручику слово «idiot». Лихо выражалась эта скандалистка! Возможно, что она имела право так обращаться к собеседнику, но Щеглову дама назвала главное – фамилию. Оказывается, княгиня Мария встречалась за закрытыми дверями со своим соотечественником – владельцем этого ресторана. Оставалось узнать, кто такая эта крикунья, бранившая парочку.
«Смысла оставаться тут нет, – прикинул Щеглов, – всё равно ничего не пойму. Разумнее вернуться на улицу и посмотреть, кто же выйдет из дверей».
Он поспешил к выходу из коридора – и уже через минуту оказался на улице. У дверей ресторана топтался озабоченный Шипунов. Увидев поручика, он обрадовался:
– Ваше благородие, вот вы где! Я увидел вас издали, а как добежал, так вы уже исчезли. Какие будут указания?
– Беги, Шипунов, к чёрному входу и смотри внимательно. Меня интересуют владелец этого ресторана, наша подопечная Мария Черкасская и ещё одна женщина. Если они около тебя пройдут, проследи за ними.
– А если они в разные стороны двинут, кого мне выбрать? – уточнил агент.
– Иди за тем, у кого в руках будет шляпная картонка, – решил Щеглов.
В глубине души он надеялся, что хоть кто-то из подозреваемых выйдет с главного входа и попадёт в поле его зрения. Так они вдвоём с Шипуновым смогут вести двоих из таинственной троицы. Агент всё понял и поспешил к чёрному входу, а поручик отошёл к коновязи и притворился одним из владельцев привязанных лошадей. Впрочем, его актёрские усилия пропали даром – вышедшая на крыльцо Мария Черкасская даже не взглянула в его сторону. Она сбежала по ступеням и поспешила туда, откуда недавно пришла. Похоже, что женщина направлялась обратно – в свою гостиницу.
«А картонки-то у неё больше нет», – констатировал Щеглов.
Дамочка бежала налегке. Что же она принесла в коробке и кому оставила? Ресторатору или злобной даме? Ну, скоро они это узнают, ведь загадочная незнакомка должна появиться у одного из ресторанных выходов. Не успел поручик об этом подумать, как дверь отворилась и на крыльцо вышла женщина в лиловой тальме. В руке она несла шляпную картонку. Дама принялась вертеть головой, как оказалось, в поисках экипажа. Дорожная карета, запряжённая серой в яблоках парой, подкатила к ресторану, дама поднялась на подножку и исчезла внутри экипажа вместе со своей пресловутой ношей. Но Щеглов уже рассмотрел её лицо, а самое главное, он узнал женщину. Скандалисткой, кричавшей на ресторатора и княгиню-наследницу, оказалась домоправительница из дома Бельских. Со шляпной картонкой в руках из ресторана вышла любезнейшая мадам Леже.
Да-а… Каких только сюрпризов не преподносит жизнь!
Глава восемнадцатаяМайские надежды
Жизнь в доме на Аппер-Брук-стрит постепенно наладилась, маленькое хозяйство работало как часы, вмешательства Кати в дела больше не требовалось, и она вновь осталась наедине с собой. А мысли, как ни старайся, всё время возвращали её к той кошмарной ночи. Почему муж так легко уверовал в их с Петей любовную связь? Неужели Катя дала повод думать о себе как о развратнице? Да, она звала друга уменьшительным именем. Но разве это преступление – называть человека так, как повелось с детства? Почему Алексей не дал возможности объясниться, а сразу поверил мерзости, написанной в подмётном письме?
Впрочем, князь Черкасский не стоит того, чтобы тратить на него мысли и чувства! У Кати есть гордость, и она до конца своих дней будет проклинать это чудовище, за волосы тащившее её на расправу. Но в памяти всплывали чёрные глаза, полные раскаяния и нежности, и Катя пугалась своей слабости: сердце шептало, что можно простить всё, лишь бы вернуть прошлое счастье.
«Нет, так нельзя! – ругала она себя. – Как можно так унижаться?»
Призвав на помощь волю, Катя запретила себе думать о прошлом. Она должна смотреть в будущее, а сейчас – заботиться о здоровье своего сына.
Пугающая худоба постепенно исчезла. Марта беспрестанно подсовывала своей хозяйке вкусные кусочки и уговаривала поесть. Катя много спала, гуляла в саду, а узнав, что недалеко от её дома находится Гайд-парк, стала ходить туда вместе с Поленькой.
Однажды они отправились на прогулку. Стоял прекрасный майский полдень с ясным голубым небом и нежным солнышком, греющим кожу сквозь шёлк платья. Все вокруг радовало глаз – казалось, что жизнь в этом весеннем городе может быть только счастливой, но вдруг идиллию взорвал громкий плач. У ворот Гайд-парка служитель тащил за руку босую, одетую в лохмотья девочку лет двенадцати, та громко причитала и навзрыд плакала.
Катя бросилась к охраннику, остановила его и осведомилась, что здесь происходит. Она говорила по-английски без акцента, но что-то в её облике – покрой платья или необычная для Лондона внешность – выдавало в ней иностранку, и служитель не спешил отвечать. Угадав его сомнения, Катя высокомерно сообщила:
– Я живу на Аппер-Брук-стрит, я русская княгиня и хочу знать, что происходит около моего дома.
– Ваша светлость, эта оборванка просила милостыню у входа в парк, – объяснил охранник.
– О, миледи, я не попрошайничала, а пела – хотела заработать немного денег для тёти, она так больна, – по-французски выпалила девочка.
– Так ты француженка? – спросила Катя, переходя на тот же язык.
– Да, миледи, я – дочь герцога де Гримона. Тётя вывезла меня в Англию, когда я только родилась. У нас ничего нет, а тётя так больна, ей нужны лекарства, – девочка умоляюще уставилась на незнакомую защитницу несоразмерно большими для истощённого лица глазами.
– Пожалуйста, отпустите ребёнка. Она больше не станет вам досаждать, я забираю её с собой, – обратилась Катя к служителю, снова переходя на английский. Она выдернула руку девочки у охранника и пошла назад, уводя маленькую оборванку с собой. Поленька двинулась следом.
Они быстро добрались до дома. Не отпуская девочку, Катя прошла в гостиную.
– Позови Марту, – велела она Поленьке, а потом, обращаясь к маленькой гостье, перешла на французский: – Садись и рассказывай всё о себе и своей тёте.
Девочка боязливо села в кресло и подобрала грязные лохмотья, которые когда-то были платьем, чтобы те не касались обивки. Вошедшая Марта в недоумении уставилась на ребёнка.
– Покорми девочку, пожалуйста, – попросила кухарку Катя, а затем обратилась к Поленьке: – А ты сходи на Бонд-стрит и купи ей одежду.
Отпустив служанок, хозяйка вопросительно поглядела на маленькую гостью, а та, поняв, чего от неё хотят, начала свой рассказ.
– Меня зовут Генриетта де Гримон, я родилась в тюрьме Тулузы, куда попали мои родители и тётя – сестра отца. Якобинская диктатура уже рухнула, и мои родные, скрывавшиеся на отдалённой мызе у края нашего поместья под видом простых крестьян, уже надеялись, что беда их минует. Но их кто-то выдал. Мои родители ждали решения своей участи восемь месяцев. В тот день, когда я родилась, им зачитали приговор суда – смерть на гильотине.
Девочка говорила спокойно, как видно, давно привыкнув к тому, что её прошлое ужасно:
– Юная тётя попросилась на встречу к начальнику тюрьмы и предложила ему себя в обмен на мою жизнь. Она была красавицей, и мужчина не устоял. Моя Луиза всегда говорила, что начальник тюрьмы оказался порядочным человеком: получив то, что ему предлагали, разрешил уйти и ей. Со мной на руках тётя прошла через всю Францию и отплыла в Англию. И вот мы здесь уже пятнадцать лет, а сейчас Луиза очень больна, теперь мой черёд заботиться о ней. – Девочка замолчала, ей явно не хотелось продолжать.
– Так тебе пятнадцать? – удивилась Катя. – Ты выглядишь гораздо моложе. Боже мой! Ты, наверное, голодала?
– У Луизы больше двух лет нет работы, – отозвалась Генриетта, пожав плечами, – мы давно живём на то, что я зарабатываю пением.
– А что делала твоя тётя, пока не болела?
– Она работала швеёй в магазинах на Бонд-стрит, но потом начала слепнуть и теперь не может больше шить. – На глаза девочки вновь навернулись слёзы.
– Не плачь, сейчас ты поешь, а потом мы поедем к тебе домой, – пообещала Катя.
Марта как раз постелила на столик салфетку и сгружала с подноса тарелки с куском пирога и ножкой цыпленка, а также чайник.